Пока клевцы облетывали и осматривали запустелый двор, над деревней появились смрадовранки. Птиц этих, с сизыми крыльями, было штук семь или восемь; они громко галдели и то с криком опускались к самым домам, то с еще более пронзительным криком взмывали вверх или внезапно возвращались назад, словно они что-то уронили и хотят подобрать. Подхватив оброненное, они тут же принимались кувыркаться и вопить, наталкиваясь друг на друга. «Нитки перепутали, — сказала Велика. — Несут куда-то пряжу, а она наверху вся сбилась». (Они действительно летали так, словно несли невидимую пряжу, в которой нити постоянно спутывались и завязывались узелками, а одна нитка иногда выбивалась и волочилась сзади; тогда они возвращались, чтоб ее подобрать.) «Еще чего — нитки! — сказал Заяц. — У этой птицы лёт такой, она птица припадочная. Нет чтоб летать как человек — стронулась и лети чин чином, а она то головой вперед, то хвостом вперед, то вверх ногами. Эта тварь и на Дунае водится, и даже за Дунаем, в Румынии. Слыхал я, будто она заразу разносит, ты вот говоришь — нитки, а это вовсе и не нитки, и никакая не пряжа, а болезни: несут они их и сверху на деревни кидают. Над одной деревней кинут, над другой кинут, а там глядишь — скотина болеть начинает. Помнишь, прошлый год пролетали смрадовранки над деревней, трясли чего-то над дворами, и свиней наших чума пошла косить. Я и теперь опасаюсь, как бы от них какая хворь не завелась. Пальнуть бы из ружья, да боюсь клевцов спугнуть. Не хочется мне, чтоб клевцы улетали».
«Не надо стрелять, — сказала жена. — Глянь, до чего красивые».
Смрадовранки улетели за холм, продолжая галдеть хуже цыган, а Заяц все сворачивал цигарку и все не мог свернуть; глянул — а табак-то весь высыпался, одну бумажку в руках крутит. Он снова насыпал табачку, свернул цигарку, закурил и только тогда посмотрел на клевцов. Те заполонили все пространство возгласами одобрения, снова сели на шелковицу, потом пешим ходом стали спускаться по ветвям и добрались до ствола. Один клевец показал что-то клювом другому, тот стукнул клювом раз-другой, кивнул головкой — видно, одобрил. Первая птица устроилась поудобней и несколько раз сильно долбанула ствол. Под ее клювом показалась более светлая кора, кусочек отскочил и упал на землю. Еще несколько ударов — и забелела древесина. Вторая птица побежала наверх, добралась до самой верхушки и там застыла.
Она была словно часовой.
«Внизу — клевец, — сказал Заяц жене, — а наверху — клевчиха. Видать, яйца будут откладывать, все осмотрели, все им понравилось, и шелковица понравилась. Клевец теперь долбить будет, отверстие пробивать, а клевчиха на посту будет стоять, чтоб знак подать, если кто появится, и тогда клевец тоже к ей подымется. В армии тоже ток заведено».
Клевец оперся хорошенько на хвост и принялся долбить клювом шелковицу. Долбил целый день, а когда смерилось и деревня затихла, народ услышал, как со стороны петушиного двора доносится: «Кр-р! Кр-р-р!» «Что творится, — сказал народ, — тенец шелковицу рубит». Однако наутро глядят — шелковица стоит себе на месте.
Птица работала целую неделю, пробила отверстие и нырнула в него. Заяц подошел поближе и с удивлением увидел, что ствол внутри полый. «Глянь-ка, — подумал он, — птица потому и осматривала дерево, потому и стукала клювом то тут, то там, что искала, где древесина тоньше всего, где она скорей к пустоте пробьется. Видать, дерево повредили, когда еще молодое было, потом рана затянулась, покрылась корой, и снаружи ничего и не заметишь. А птица постучала клювом, поняла, что внутри пусто, и пробила кору». Клевец почистил отверстие, и они вдвоем с клевчихой давай обшаривать двор Зайца. Они подбирали коровьи шерстинки, клочья овечьей шерсти, зацепившейся за ветки прошлогоднего лиственного корма, разные перышки и все это тащили в свое отверстие. Заяц смотрел, как разные птицы по-разному устраивают гнезда, и не мог надивиться их смекалке. Ласточка целый день носится к реке и обратно, схватит по дороге муху, по дороге же и проглотит, наберет типы в клюв и скорей назад — гнездо лепить. И несется с быстротой молнии, боится, как бы тина по дороге не высохла. Воробей подстерегает Зайца — ждет, когда он отвернется либо занятие какое себе найдет. Заяц обтесывает жердь и смотрит, как бы топором по ноге не тяпнуть, а воробей — фр-р-р-р! — нырнет в копну сена, набьет сеном клюв — и сломя голову под стреху; там он запрятывает сено промеж двух черепиц. Он тоже гнездо мастерит. Заяц видит его уловки да помалкивает — сена много, и скотине хватит, и воробью.
