— И вы осмеливаетесь делать мне подобное предложение? — напустилась она на меня.
Я озлился и готов был надавать ей пощечин. Но снова промолчал, пожал плечами и забрал деньги со стола. Это ее озадачило.
— Но вы не должны при этом присутствовать, — заявила она.
Я взглянул на нее: э, да она торгуется!
— Еще чего! — грубо сказал я, — Нужна тебе тысяча форинтов или не нужна? Говори, не торгуйся! Я не купец.
Она поглядела на меня, сжав хитрый рот.
— Ладно, но коли он до меня дотронется, дадите на двести больше.
Я кивнул и отвернулся от нее. В конце концов она права. Такое предложение получаешь раз в жизни, значит, надо использовать все возможности до конца. Эта девица Шипош не из тех, что теряются, она и сейчас уже — на вид ей лет двадцать, — уже прирожденная проститутка.
— А вы, — сказала она, — дайте честное слово, что никому об этом не скажете.
— Не дам я никакого честного слова, — сказал ей я. — А будете торговаться, ступайте к черту!
Я знал, что никуда она не уйдет. Она и не ушла, немного постояла с упрямым, строптивым видом, потом спросила:
— А где деньги?
— Вы видели, у меня.
— Выложите их.
— Куда?
— Я почем знаю. На полку, под бумаги.
Что-то побудило меня поспешить к отцу. И действительно, он лежал не в том положении, в каком я его оставил. Я положил руку ему на сердце и опечалился: теперь нет никакой нужды в дочери Шипош. Отец ушел в мир иной, и мы с ним даже не простились, не пожали друг другу руки, а я, когда он умирал, торговался с этой девицей.
Я поднял голову: девица сидела на краю постели, обнаженная по пояс, как я хотел. А из-за двери выглядывала ее мать, ожидая, что теперь будет.
— Оденьтесь.
И я начал расправлять скрюченные судорогой руки отца, пока еще не наступило трупное окоченение.
— Он умер, — сказал я.
— Ну и что? Вы хотите сказать, что не заплатите?
Я отдал ей тысячу форинтов и сел на стул посреди комнаты. Я прощался со своим детством, с юностью, со всем тем, чем был для меня старик когда-то, и со все растущей горечью думал о том, как пренебрегал им в прошлые годы, как мало он для меня значил. А ведь мог значить так много! И состоявшийся только что торг, — до чего же он омерзителен перед этим спокойным, прекрасным лицом, не говоря уж о том, что тетушка Шипош и ее дочь разнесут теперь по всей округе мою просьбу, и все станут поминать о моем отце как о старом распутнике, мерзком мышином жеребчике, который даже в момент смерти…
Фу!
Мне хотелось вернуть женщин и надавать им оплеух, будто они были всему виной, будто они это придумали, а не я.
И для чего все это, для чего?
В округе будут теперь ненавидеть моего покойного отца и меня.
Почему меня ненавидит общество, хотя я никому, ни единому человеку никогда не причинил вреда, а тысячи уже вылечил? Да и Шипошам я не навредил, дал им ни за что ни про что тысячу форинтов, а они с удовольствием утопили бы меня в ложке воды.
Мыслям не было конца. Мне хотелось заплакать, но не получилось, и я пошел распорядиться насчет похорон.
Я получил место врача дома отдыха на Гайе с окладом немногим больше двух тысяч форинтов, жильем и полным обеспечением. Значит, если я буду жить экономно, то смогу откладывать в год тысяч по двадцать. По крайней мере, так сказал тот добряк, работник министерства здравоохранения, который меня сюда назначил.
— Товарищ Шебек, если учесть, как складывалась ваша карьера, это место вам подойдет наилучшим образом.
Я спросил, почему он так думает. Он ответил, что считает меня человеком беспокойным. С этим я согласился, кивнул и, словно в подтверждение его слов, тотчас протянул руку за документами.
Я всегда мечтал провести целую зиму среди снега, и вот такая возможность предоставилась. Впрочем, ни в коем случае не останусь на Гайе дольше марта или апреля.
Я упаковал вещи.
Никогда в жизни я не проводил отпуск в доме отдыха или на курорте. А теперь мне пришлось вести курортную жизнь, как отдыхающему. По утрам и после полудня надо было по два часа отсиживать в своем врачебном кабинете, принимать больных. Меня посещало немного народу. Как я узнал, дом отдыха был рассчитан на четыреста мест, отдыхали здесь по две недели. Вздумай они вдруг болеть по очереди, мне пришлось бы принимать по двадцать девять человек в день. Но такого никогда не бывало, обычно в день приходило не более трех пациентов. Да и эти просили либо снотворное, либо какое-нибудь средство против гриппа. Из ста пятидесяти человек персонала меня осчастливливали своим посещением тоже пациента два в день.
Комната мне досталась красивая, с террасой, окна выходили на южный склон, а делать было абсолютно нечего, поэтому я целые дни проводил на лыжах.
Я спросил однажды свою ассистентку Эву, не хочет ли она покататься со мной на лыжах. Она ответила, что не умеет, и выжидающе посмотрела на меня. Ждала, что я предложу поучить ее.
Я и предложил:
— Потренируйтесь в парке, как спускаться с горы, а я ежедневно вечером или, если вам удобнее, перед приемом буду приходить на полчасика учить вас. Хорошо?
— Знаете, — ответила она, — мне понадобится слишком много времени, чтобы хоть как-то тягаться с вами.
