Приехав домой, я, даже не осматривая отца, сразу увидел, что конец его близок. Однако голова у него оставалась ясной.
Он принялся меня расспрашивать:
— Ну, что поделываешь?
Мы не виделись с ним год. И не переписывались, так как в письмах все равно ничего толком не объяснишь. Я рассказал ему, что еще весной ушел из института — но для меня эта работа, что есть у меня немного сбережений, и я понятия не имею, чем теперь заняться.
Он разглядывал меня с неудовольствием, и я заерзал на стуле.
— Не хочешь чего-нибудь поесть? — спросил он наконец.
— Если что-нибудь найдется.
— Найдется. Иди в кухню, там есть жареный цыпленок, правда, третьегодняшний. Я ждал тебя.
Я принес жареного цыпленка, ел прямо из сковороды, обсасывая кости, и съел всё. Тогда я уже знал, что мой отец умрет.
Он и сам потом сказал:
— Послушай, сын, пожалуй… кажется, я больше не встану с постели.
— Может, вы хоть сейчас позволите мне лечить вас? — спросил я.
— Почему же нет? Лечи, коли хочешь. А вдруг сумеешь вытащить меня из когтей смерти? Что ни говори, а я ее боюсь. Беда в том, что я не знаю, какая она. Послушай, там есть молодое винцо, принеси-ка, я тоже выпью стаканчик. За твое здоровье. Ведь тебе сегодня тридцать два стукнуло. Не забыл?
— Возраст Христа, — сказал я просто так, бездумно, сходил за вином, мы чокнулись, выпили. Ему, правда, нельзя было пить, но какое-то внутреннее чувство подсказывало мне, что раз он все равно умрет, пусть, по крайней мере, хоть настоящие поминки по себе справит.
— Скажи, сын, я умру? — спросил он, выпив вино.
У меня сжалось сердце. Хотя я и мало уделял ему внимания, все же хорошо было сознавать, что он где-то есть, живет, существует.
— Не умирайте, отец, — попросил я. — Я перееду сюда, стану работать врачом, будем с вами жить вместо по-холостяцки.
Он улыбнулся.
— Этого не будет.
Потом он задремал или потерял сознание, во всяком случае, пульс у него был очень неровным, а температура упала до тридцати пяти.
Когда он проснулся, я спросил, не вынести ли его в сад. Он подумал, но в конце концов отказался. И начал заговариваться, слова путались, скопившиеся согласные смешивались у него под языком в неразрешимую загадку. После короткого отдыха он снова обратился ко мне:
— Послушай, дом и землю я почти продал… нашелся покупатель за пятьдесят тысяч. Ты возьми их, если я умру.
Потом он еще раз спросил, не хочу ли я жареного цыпленка, чьи обглоданные кости уже лежали на тарелке. И наконец, запинаясь и заикаясь, произнес:
— Обо мне тетушка Шипош заботится. А иногда ее дочь. Вот и вчера она здесь была. Склонилась надо мной поправить подушку, а блузка у нее расстегнулась… Эх, Золи, до чего ж скверно стариться и умирать…
Он застенчиво умолк и закрыл глаза.
Потом открыл их и спросил:
— Ты вообще-то знаешь, что такое неполное дифференциальное уравнение?
Я кивнул, знаю, мол, хотя имел весьма смутное представление об этом. Пощупал его пульс. Он испугал меня.
Я подумал, что надо поискать дочь тетушки Шипош, и отправился было за ней, но тут появилась сама тетушка.
— Как себя чувствует господин учитель? — прошептала она, остановившись у садовой калитки.
— Плохо. Вероятно, через час-два умрет.
— О господи!
— У вас есть дочь, тетушка Шипош?
— Есть. Даже две.
— Я говорю о той, что сюда обычно ходит. И была здесь вчера.
— Не вчера, а позавчера. У меня в тот день не было времени…
— Послушайте, тетушка Шипош, приведите сюда эту девушку.
— Как изволите. Могу сейчас же ее прислать, она дома, поросят кормит.
— По мне, можете прислать или привести, все равно. Хотите тысячу форинтов?
— Ой, господи… господин доктор… о чем это вы?
— Я хочу, чтобы ваша дочь сидела на краю отцовской кровати, пока он не умрет. За это она получит тысячу форинтов.
— Господи, господи, да она и даром посидит возле господина учителя.
— Я ничего не прошу даром. И пусть расстегнет блузку, чтобы была видна ее грудь.
— Знаете, господин доктор… уж это… право, уж это только ее касается, я вмешиваться не стану.
— Я даю тысячу форинтов. Вам мало? Никого в комнате нет, я врач, вы ее мать, а мой отец завтра будет мертв. Это скрасит последние часы старика. Ну, идете за дочерью, тетушка Шипош?
— Ой, господи… я-то сейчас пойду, но уж вы, пожалуйста, сами с ней поговорите.
— У меня нет желания с ней разговаривать. Передайте, что я дам ей за это тысячу форинтов. Идите, а то не застанете его в живых.
Тетушка Шипош ушла, я возвратился в комнатенку и стал смотреть на спокойное, умное лицо своего старика; глаза его были закрыты, и трудно было определить, есть ли в нем еще жизнь или уже происходит вегетативный процесс распада клеток еще функционирующего телесного механизма.
В кухне я нашел кусок сухого овечьего сыра, съел его, запил молодым вином. Между тем появились тетушка Шипош с дочерью. Мне представлялось, что девушка будет скромно следовать за матерью, опустив глаза, согласится на сделку, словно это и не ее касается, но все оказалось не так. Заносчивая, колючая на язык светловолосая девица сразу же строго спросила меня, правда ли то, что передала ей мать.
Вместо ответа я молча положил на стол тысячу форинтов и указал на них.
