Напиши хоть раз ко мне такое же большоеи такое ж жаркое письмо,чтоб оно топорщилось листвоюи неслось по воздуху само.Чтоб шумели шелковые ветви,словно губы, спутавшись на «ты».Чтоб сияла марка на конвертежелтоглазым зайцем золотым.Чтоб кололись буквы, точно иглы,растопившись в солнечном огне.Чтобы синь, которой мы достигли,взоры заволакивала мне.Чтоб потом, в нахмуренные хвоиточно, ночь вошла темным-темна…Чтобы все нам чувствовалось вдвое,как вдвоем гляделось из окна.Чтоб до часа утра, до шести нам,голову откинув на руке,пахло земляникой и жасминомв каждой перечеркнутой строке.У жасмина запах свежей кожи,земляникой млеет леса страсть.Чтоб и позже – осенью погожей –нам не разойтись, не запропасть.Только знаю: так ты не напишешь…Стоит мне на месяц отойти –по-другому думаешь и дышишь,о другом ты думаешь пути.И другие дни тебе по нраву,по-другому смотришься в зрачки…И письмо про новую забавуразорву я накрест, на клочки.
1934
<p>По Оке на глиссере</p>Глиссером по вечерней медной,тускло плавящейся Окес дорогою, неверной, беднойсхолодавшей рукой в руке.Брызгами разлетаясь на стены,за кормою кипит вода!Все безрадостнее, все явственнейветер за плечи рвет года;зеркалами огня кровавымина осколки разбивши плес,над беспамятными проваламион былое, свистя, унес.Что тут памяти тускло вспыхивать,берега зазря волновать!Эта выдумка вечера тихогонеудачна и не нова.Этот путь, прорезаемый глиссеромв предвечерний речной туман, –наш, усыпанный водным бисером,завершающийся роман.Берега отдаются сумеркампод жестокую медь зари.Ночь летит с парашюта кувырком,как ни вспыхивай, ни гори.За спиною режет пропеллернаше прошлое без следа…Берега навзрыд захрапели,и без памяти спит вода.
