И от этой старенькой сказки, –лишь глоток ее в сердце плесни, –развязаться могут подвязки –голубые банты весны.И когда, засияв без цели,тихо молвит она – пришей!Измениться только в лице лиили все изменять в душе?Но душа и лицо ведь рядомистлевают, как талый снег.Разливайся же трупным ядом,ручейками звенящий смех!И зачем мне помнить, которыйнынче год и какое число,если прежней весны заторыполоводье еще не снесло?!Изменились лишь ночь да город,да и те на своих местах,тот же сладкий смертельный солодна ресницах и на устах.3По улицам пахло свечами зажженными,и дым панихидный свивался в туман,и смерть, расстилаясь шагами саженными,по скользким ступеням свела нас с ума.У спутницы взор стал безлунный и матовый,надвинулось небо совиным крылом,и смерть, усмехнувшись, шепнула: «Захватывайсегодня – не позже – весны перелом!»Сегодня – не позже!.. Но раньше ли, позже ливедь, значит, весна тому стала виной,что тысячи умерших Лазарей ожилии встали, туман закачав пеленой.Так, значит, и мы по небесным развалинамбрели, спотыкаясь, в урочном бреду, –лишь горних селений названья назвали нам,как мертвые губы шепнули: «Приду!»Так, значит, в такую же ночь и задумано,сосчитано, собрано, снизано в нитьбеззвучье тоски сумасшедшего Шумана,чтоб в небе весеннем заразой загнить?!Пусть так! Под одеждой твоей осиянноюя больше весны не увижу опять,я знаю, я смею: тебя – Несмеяноюи мне усмехнувшейся надо назвать!
