Ни сердцем, ни силой – не хвастай.Об этом лишь в книгах – умно!А встреться с такой вот, бровастой,и станешь ходить как чумной.От этой улыбки суровой,от павшей до полу косыпорывами ветра сырогозадышит апрельская синь.От этой беды тонколицей,где жизни глухая игра,дождям и громам перелитьсячерез горизонтовый край.И вскинет от слова простого,примявшего вкось ковыли,курьерская ночь до Ростоваколесами звезд шевелить.Ничем – ни стихом, ни рассказом,ни самой судьбой ветровой –не будешь так скомкан и разомраспластан вровень с травой.Тебе бы – не повесть, а поезд,тебе б – не рассказ а раскат,чтоб мчать навивая на пояси стран и событий каскад.Вот так на крутом виадуке,завидевши дальний дымок,бровей загудевшие дугипонять и запомнить я б смог.Без горечи, зависти, злобыследил бы издалека,как в черную ночь унесло быпорывы паровика.А что мне вокзальный порядок,на миг вас сковавший со мнойприпадками всех лихорадок,когда я и сам как чумной?!3Скажешь: вона, заныл опять!Ты глумишься, а мне не совестно.Можно с каждой женщиной спать,не для каждой – встаешь в бессоннице.Хочешь, вновь я тебе расскажупо порядку, как это водится?Ведь каким я теперь брожу,и тебе как-нибудь забродится.Все вокруг зацветет, грустя,словно в дальние страны едучи;станет явен всякий пустяккаждой поры в лице и клеточки.Руку тронешь – она однаотзовется за всех и каждого,выжмет с самого сердца днадрожь удара самого важного.Станешь таять, как снег в воде, –не качай головой, пожалуйста,даже если б ты был злодей,все равно – затрясет от жалости.Тьма ресниц и предгрозье губ,запылавших цветами в Фаусте…Дальше – даже и я не смогуразобраться в летящем хаосе;низко-низко к земле присев,видишь, – вновь завываю кликушей;я б с размера не сбился при всех,да язык досиня прикушен!4
