Я прикинул. Бревна крупные, легли ровно, плотно уложила их река. Половодье, видать, штабель где-то своротило…
— Я думаю, самое малое кубов пятьдесят.
— Феде очко! — закричала публика. — Его слово верное, около того и будет… Не зря мастерил… насобачился…
— Та-ак, — окончательно развеселился мастер, словно не испытание делал на серьезную работу, а у тещи оладьев наелся до отвала. — Каждый по очку заработал, один-один. А теперь, я думаю, им надо побороться. Посмотрим, кто посильнее, сила в нашем деле никому еще не мешала.
От такого предложения все прямо легли. В жизни не слыхал, чтоб так хохотали.
— Пусть поборются, пускай…
— Давай, борцы… ой, не могу…
Во мне поднялась какая-то злая веселость. Я с детства бороться люблю. И Пикона не боюсь… и азарт… и публика, и все…
— Можно бороться, как умеешь, — сказал мастер, — одним словом, вольная борьба.
Стали мы с Пиконом друг против друга, как мартовские коты, и мне стало смешно, я как бы увидел нас с Пиконом со стороны; изогнулись, сгорбились, глаза горят, соображаем, как бы ловчее захватить друг дружку, чтобы сразу на лопатки положить.
Сначала я хотел схватить его за руки, повыше локтей, и сделать то, что делал в подобных случаях много раз: толкаешь своего противника, упираешься, а потом, когда он начинает ответно тебя толкать, пытается тебя остановить, ты, держа его крепко за рукава, бросаешься на спину, увлекаешь его за собой, кидаешь через голову, а сам из-под него выскакиваешь и оказываешься сверху.
Но как выскочить из-под такого верзилы? Шмякнется он на меня, как комлевое бревно, попробуй выползи потом.
А кругом кричат, подначивают, издеваются…
— Давай-давай…
Кому кричат? А — все равно. Сцепились мы с Пиконом, как два паука, которые никак не могут разодрать муху. Пыхтим, кирзушками своими лужайку пашем. Я пытаюсь обеими руками добраться до его пояса, а он — не пускает меня, отбрасывает мои руки и сам норовит…
У Пикона и в самом деле — кости да кожа, стропила одни, как говорят. Как у того Геркулеса, что когда-то упал на долгой дороге из Литвы…
Странно это: охотник, мясо лесное жрет, а куда ж оно уходит, в мослы? Бывает, все в кости идет да в навоз, — пытаюсь я себя рассердить, чтоб увеличилась моя сила, но не чувствую я к Пикону злости. Не чувствую — и все тут.
Все ж удалось мне раздвинуть его клешни, добраться до пояса. Обхватил я его, приподнял, сунул подножку и жмякнулись мы с ним на травку, а я сверху оказался, ладно что не внизу — задавил бы он меня, мосластый. Пикон взбрыкивает, взмок сразу, но теперь уж дудки, если уж я сверху на лежачем, то как-нибудь совладаю…
Стало мне весело — такую остолопину свалил.
А когда поднялись, Пикон принялся ручищами своими размахивать, кричать: мол, неправильно Федя боролся, подножку поставил, переиграть надо…
— На-на-най! — замотал головой мастер. — Никаких, я же говорил: борьба вольная, кто как умеет. Феде очко! Но ты, Пикон, не вешай носа, главное-то еще впереди, только за дурную силу бригадиром не выберем. Пускай-ка наши молодцы на бревне себя покажут. Пускай-ка на одном бревне на ту сторону переплывут! На одном! На двух-то и дурак переберется, ног не замочит. И чтобы не садиться, как на кобылу, а — стоя!
Все вдруг словно опьянели — такой галдеж подняли! Хохочут, заранее радуются зрелищу… Через такую реку на одном бревне, да стоя, — есть на что поглазеть…
Однако отступать поздно, придется плыть.
Конечно, я не новичок, всяко приходилось: и плавать, и бегать по бревнам через реку, когда бревна лежат от берега до берега живым ковром, но особой нужды на одном бревне через такую реку плыть — как-то не бывало… А тут ведь не просто устоять надо, нужно еще и Пикона обогнать.
Однако, гляжу, Пикон тоже морщится, не в восторге он от такого заплыва. Но и ему теперь — не отступить, позор будет на весь мир. И зрители ждут.
Отобрали нам два комлевых бревна. Ладно, хоть сосновых, а то елка уж так вертлява, не успеешь взобраться, крутиться начинает.
Велел нам мастер кирзушки снять: мало ли, искупаться придется, утопите, мол, добро…
Три парня, как судьи, в лодку залезли. Сопровождать будут.
Я взял багор, чувствую — руки сами вцепились в древко. Босыми ногами стал на шершавую кору, стараясь, чтоб бревно не потревожилось. И так захотелось мне, чтоб ноги вцепились в дерево, как когти совы. Каждой жилочкой чую, как бревно норовит вывернуться из-под ног, верткость чую, и душа замирает в ожидании…
Пикон тоже утвердился. Мастер крикнул:
— Пошли!
Около берега было помельче, толкаться удобно, багор до дна достает и служит как бы точкой опоры. Но вот все глубже, глубже… Не достаю уж до дна… Вытащил я багор, начал грести им, как веслом о двух лопастях, а для устойчивости пригнулся малость.
