Но багор-то не весло, и бревно, почти полностью погруженное в воду — не лодка… Вперед почти не двигаюсь, течение несет, вот и вся моя скорость. Но таким манером я на ту сторону не догребусь, на излучине приткнет меня снова к этому берегу боковым течением… То-то смеху будет. А! Чего мне терять! При таком-то ходе Пикон обязательно меня перегонит — вон торчит, как гвоздь на бревне, чертила длинный, где и наловчился только…
И я со всей силы начал загребать, стараясь взять покруче, захватить багром побольше воды. Но окаянное бревно качнулось под ногами, еле устоял, а бревно подумало-подумало и медленно начало поворачиваться под ногами.
Пришлось мне шагать на месте, чтоб как-то удержаться. Но как ведь подло все устроено, я шагаю по бревну, чтоб удержаться, а оно пуще разгоняется, будто его мотором крутят. А я скачу, как цирковой медведь на бочке, которого когда-то в городе видел. Ох, и смеялся тогда…
А теперь сам вроде того медведя.
Только я это про медведя вспомнил — ухнулся в воду. Вынырнул, чую — багра не потерял, держу. А на берегу, слышу — публика со смеху покатывается.
Пикон уже обогнал меня, да услышал, видно, как я ухнулся, обернулся — как тут не взглянешь на соперника. Но — есть бог! — от резкого поворота бревно под Пиконом тоже закрутилось, и, гляжу, пришлось ему также боком стать и затрусить на месте. Но ему-то, длинному, еще труднее. Не остановить Пикону этот маховик. Так и есть — грохнулся Пикон в воду, аж пропал, вынырнул, отдувается, плюется — досадно ему и — холодно, от неожиданности.
А я тем временем обратно лезу с комля. И думаю, только бы, окаянное, опять не закрутилось. Хоть пока лезу, пусть полежит спокойно. И думаю, с торца надо толкаться, и багор вовсе не нужно доставать из глубины, так, согнувшись, и стоять, упираться, сколько багра хватит.
А Пикон, зараза, гляжу, обратно не хочет залезать на бревно, плывет и толкает его плечом к другому берегу. Чего это он — спятил? Или ушибся — соображение потерял?
И на берегу вой подняли, и в лодке судьи, отсмеявшись, кричат:
— Не по правилам, Пикон, стоя был уговор, не бревно на тебе, а ты на бревне, — вылезай, Пикон, на бревнышко…
Пикон начал суматошно карабкаться на бревно сбоку, заело его все-таки, хочет выиграть. Но, видать, норовистое бревно попалось Пикону, вывернулось из-под руки, скинуло его, опять он окунулся. Но с третьей, кажется, попытки влез он на своего деревянного жеребца. Я краем глаза вижу, как Пикон мучается, и смех меня разбирает, и дышать нельзя, не то что смеяться — боюсь снова под своей сосной очутиться…
И надо же! Как раз в этот момент мне на шею шлепнулся овод. Тьфу! Черт его принес! И так он меня цапнул своими жвалами, будто шею хотел перекусить. Ну, цапнул бы разок, и хватит, но нет, вцепился, проклятущий, и никак не слетает, вгрызается в меня, будто кто его специально послал.
А мне не повернуться, рукой не шевельнуть — за багор держусь и равновесие храню. Начал я дергать кожей, как лошадь, чтоб согнать кровопийцу, — не получается у меня, как у лошади-то, вот беда. А овод будто понял мою беспомощность, тянет из меня кровушку и будто бы урчит от удовольствия.
Так с оводом и еду на бревне. Так вместе и доплыли до того берега.
Ткнулись наши с Пиконом бревна в песок почти одновременно. Судьи сказали: тут вы, ребята, равны, никто не обогнал.
Мы с Пиконом выскочили в теплую мелкую воду, ноги у меня от напряжения трясутся, не держат. Вижу, и Пикон не лучше, будто большой волосатый пес, из воды вылез, вот-вот затрясет туловищем, стряхивая воду. Вода с него ручьями бежит, волосы слиплись. Смешно… Да и я, наверное, не лучше.
Пикон на меня посмотрел да как рассмеется. Упали мы на горячий песок и начали кататься, хохоча и радуясь, что все в общем удачно кончилось.
И смех этот друг над другом примирил нас, нечаянных соперников. На тот берег, обратно, вернулись мы на двух бревнах, спаренных, и ни разу они не покачнулись под нами.
Стал я «правобережным атаманом», бригадиром бригады правого берега. А по левому другая бригада пойдет, у них — свой «атаман».
Народ у меня подобрался молодой, лет по шестнадцать — восемнадцать каждому. Пикону тоже оказалось семнадцать, просто вымахать успел, детинушка.
Выращенные войной парни и девчата… познавшие и труд тяжкий военной поры… и голод… выросшие без отцов, — все они знали тяжелую мужскую работу. Война вместо ученической ручки дала им топорища да багры. Им и мне тоже.
Все они из ближайших сел, колхозники, но дома-то, на полевых работах, почти не бывают. Потому что война требовала леса. Леса! — в первую очередь. И коми-парни и коми-девчата, забыв про все остальное, рубили лес, вывозили его к рекам, с ранней весны до поздней осени сплавляли лес, лес, лес…
Лес, который за долгую войну, так подорожал стране, лес, которого теперь нужно было впятеро, вдесятеро больше, чем прежде, — шел одна тысяча девятьсот сорок шестой год.
Лес, лес, лес… Я, протопав с табуном лошадей почти всю Россию, знаю теперь, что такое наш коми-лес… для всей страны…
