— На-на-най! — Васькой обеими руками стал отталкивать воздух перед собой. — Ну, окаянные!.. Видал ты их, дядя Капит? Ну, демократы! Зла я вам не хочу, но давайте лучше по-доброму, перестаньте ерепениться. Ничего у вас не выгорит. Я, Федя, верно говорю…
Васькой вышел.
И мне вдруг тревожно стало, сердце забеспокоилось. Оказывается, не так это просто — подняться супротив Феофана. Хотя бы и за правое дело. Уж если Васькой предупреждает…
— Федя, не трусь! — вдохновляет Зина, видно, заметила мое колебание. — Один не останешься…
— А если прогонит Феофан-то?..
— Тогда я тоже пойду с тобой! — весело обещала Зина.
И ведь, как ни странно, подействовали ее слова — снова загорелся я, укрепился душой.
Всех ребят хвостовой караванки, с обоих берегов, позвали на собрание. Конечно, все уже знали про вчерашнее, и что едва не утоп я — знали. Да и видели многие, как ломился я в дверь к начальству…
Одни подбадривающе смотрят на меня, другие опускают глаза. А третьи, видать, вышли как на спектакль — охота им посмотреть, чем все это кончится.
У меня внутри все постепенно накаляется, всякие слова вихрем проносятся в мозгу.
Устроились на береговой поляне. С плашкоута, важно вышагивая по трапу журавлиными ногами, вышел Феофан Семенович Вурдов. Утвердился перед нами — на этот раз не успели приготовить трибуну, — направил глаза свои повыше людских голов и сказал как-то даже жалостливо:
— Товарисси, сегодня у нас впервые нарушился рабочий график. За все лето впервые! Мы стали митинговать вместо работы. Вместо того чтобы пускать на воду обсохшие бревна, мы готовимся шпынять друг друга всякими злыми словами. И все это заваривает бригадир Мелехин. Стыдно! Мы его всем гуртом величаем. Мы его день рождения празднуем… А он, вместо благодарности, супротив руководства идет, задерживает караванку. Можно сказать, плотину ставит поперек пути!
Вурдов еще хотел что-то сказать, но тут шум поднялся, крик.
— Дай и Феде слово! — заорали человек пять-шесть. — Пусть сам скажет!
Я не расслышал, дал ли мне слово начальник. Но я бы все равно вышел, хоть бы он и не дал. Сердце мое колотится в груди, вразнос идет… Чувствую, как в жарком огне горит лицо. Уши раскалены. Мне нужно о многом сказать. Мне бы надо хорошо сказать, толково! Но у меня во рту пересохло, ну прямо совсем высохло! Я начал кричать, что в первую очередь выскакивало, вылетало с горящей души… Стою я лицом к толпе, вперившей в меня глаза, и выкрикиваю:
— Хватит! Я не хочу больше так! Я хочу днем работать. Хоть сколько… Хоть десять часов! Хоть двенадцать! А в темную ночь какая работа, да еще на воде? Вчера я чуть не утонул! Понимаешь, Феофан Семенович, еле выбрался… Если б еще сажень плыть, я бы уже не смог. Не смог! Да это чего… В темноте-то сколько леса остается, в ивняках. И мерзнуть мы стали ночами-то… Дожди… так и заболеть можно. А ведь это не последняя наша караванка… На спирте долго ли продержимся? Да ведь и сопьемся, если каждый день будем сосать этот «керосин»… Ни одной книжки не могу прочесть за все лето… Ладно ли?..
Вылетающие из меня слова-угли все больше и больше распаляли меня. Никак я не мог взять себя в руки, чтоб успокоиться, чтоб сказать толком и по порядку. А потом и совсем выгорели во мне все слова, совсем ничего не осталось. Тогда махнул я рукой и кинулся обратно на свое место.
И тихо вдруг стало, ни гугу… Этим воспользовался Вурдов, зубастой щукой уцепился за мои слова, и теперь уже не было жалости в его голосе.
— Да какая же книга в этакую-то горячую пору! Ну удивил ты меня, Мелехин!.. Да ты что — дворянская барышня?.. — Кое-кто захихикал от такого сравнения, и поднаторевший на речах начальник обрел еще пущую уверенность. — Не думал я, Мелехин, что ты таким нытиком обернешься! Бригадир, называется… Энтузиаст! — Он набрал воздуха и вдруг взвизгнул: — Молодежь!.. Кровь бурлит… С-сила! После работы от пуза пожрал! Дал храпака! И снова свежий… Сам был молодым, — знаю. На гражданской, в боях, до двух суток не спали, и не ныли. Потому знали — за нас некому бить белых гадов. А тут — великое дело — бревна толкать!.. Денег не жалею. Как буржуев кормлю. Чего еще надо?.. Темноты он испугался… Да какая же темнота? Все лето белые ночи были. Да и теперь… Бревно-то не иголка. Захочешь — увидишь. Месяц и звезды светят… Не глупые вы, сами подумайте, сколько мы выгадали такой работой. Что догадались сутки-то уплотнить? Да ведь если бы не работали так, мы бы и половину пути еще не прошли. А теперь уж близко осталось, наверно, меньше месяца… Узнают в городе, как мы тут тр-рудились гер-роически, — хорошую премию отвалят, медаль могут вручить… А он разнылся — спиться можем… Муж-жик!.. Не пей, если боишься!.. Силком, что ли, заставляют тебя пить?
— Правильно! — закричал Микол, вскакивая с пня; обычно он медлительный бывает, спокойный, а тут, видно, зажгла его речь Феофана. — Именно так, Пеопан Семеныч! Всамделе, чего это рассюсюкался Федя-то?.. Зазря! Ребята, да ведь из-за таких праведников могут и запретить спирт?.. По мне — надо быстрее гнать до города, а не болтать по-пустому…
