Интересно и удивительно нам слушать друг друга, хвастать умением своих отцов, дедов и прадедов, и села сравнивать — чье красивее стоит на земле. Незлобиво дразним мы друг друга, едкими старыми словечками подначиваем: гривенские — «пестерники», визинские «лятьи»: ком сырой глины. Дразнилки у всех на языке, но не мы их придумали, исстари так повелось, потому и нет взаимной обиды. Сысола всех нас соединяет.
Был в моей бригаде паренек из села Кибры. Вспомнили, как дразнят Кибру: киберский шушун и штаны с веревкой.
Парень терпеливо переждал общий наш смех, потом тихо сказал:
— В нашей Кибре Иван Куратов родился.
Мы все разом поперхнулись своим смехом.
Да… это не валенки, не телега. Стихи и песни Ивана Куратова у всех в памяти. Иной и не знает, кто слова придумал, — поет, и все. Но ведь это и хорошо, песня-то народная получается.
Начались дожди. Это уже не безобидные летние дождички, а нудные осенние ливни. Теперь уже и сверху и снизу вода; багор выскальзывает из рук, ноги скатываются с бревен, скользких, как налимы.
И ночи стали темные, едва различаешь бревна в черной воде. Правда, на воде все же светлее, чем на берегу, но все равно — система Пеопана: девять часов работы и девять отдыха — уже без пользы. Белыми ночами еще куда ни шло, мы и не роптали, гнали и гнали караванку, торопились, вовремя прошли верховья, более опасные, быстро обсыхающие, со множеством перекатов и мелей. Но теперь, пожалуй, пора было отказаться от этой системы.
В один из вечеров, часов в десять, мы как раз заканчивали смену. Темень, ветер, дождь… До караванки работой дойти не успели, пришлось пробираться к ночлегу через полуостров, напрямик. Курья разлилась здесь широко, загородила дорогу. Бегаем мы, насквозь промокшие, по берегу, ищем впотьмах, где перейти курью. Далеко внизу по реке огнями манит нас плашкоут. Там тепло, там горячая каша, там сухая одежда, но — как ни кричи — нас не услышат. И лодки, как нарочно, нет, днем угнали к плашкоуту.
Обогнуть бы курью — но места-то незнакомые, кто ее знает, насколько она вклинивается в лес. Может, на многие километры.
Кто-то из ребят вспомнил, что летом курью можно было перейти вброд, по колено. Но как ночью найдешь этот брод, в незнакомом месте?
— Пикон, — позвала Зина, — ты у нас самый длинный, поискал бы броду… — Зубы у Зины стучат, совсем замерзла девка.
— Шеть, — пробурчал Пикон мрачно, — сама лезь… Или вон, начальство пусть ищет… Я еще жить хочу.
Наверно, Пикон в эту минуту подумал: хорошо, что не его бригадиром выбрали, теперь есть на кого отмахнуться.
Начальство здесь только я.
Фуфайка на мне насквозь мокрая, но все же в ней теплее, без фуфайки просквозит так, что никакой «керосин» не спасет…
Ничего не поделаешь, придется лезть. Перехватываю багор поудобнее и, не снимая кирзовых сапог, вхожу в курью. Тыкаю багром впереди себя, влезаю помаленьку в черную, как деготь, воду.
Ребятам говорю, чтоб покрикивали время от времени, чтоб я в широкой курье не сбился, не кружил, чтоб держал одно направление. Довольно долго иду по мелководью. Потом дно пошло вниз, но сворачивать я не стал — все равно мокрее воды не будешь. Стою, думаю, как быть дальше. Может, вернуться? А если я сейчас на самом глубоком месте? Еще два-три шага, и полезу опять на мелкое — наверх, на другой берег?.. И вроде совестно возвращаться ни с чем. Вот, скажут, бригадир называется, курью не сумел перейти…
Ладно. Поплыву, если что… Потом — бегом до караванки, за лодкой. А может, кто знающий найдется, из местных, переведет ребят. Они же стоят сейчас на берегу, под дождем, мерзнут, ждут. Бригада моя…
— Федя-я! — кричит Зина сквозь ветер. — Где-е ты-ы…
— Ту-ут! — отвечаю я и начинаю плыть, загребая одной рукой. Сапоги и фуфайка тянут вниз. Снять надо было… Вот… бросился, будто водяной толкнул… Все у меня так… будто толкают… водяные да лешие…
Плыву. Одной рукой пытаюсь измерить багром глубину.
Не достает багор!
И вдруг испугался я, только теперь по-настоящему испугался: уже не держит меня вода, надо бросать багор и плыть.
— Э-ге-е… — кричу я товарищам, чтоб понять направление. Ведь если меня развернуло, пока плыл, то не найти мне берега вовсе, поплыву вдоль по курье и утону.
Ветер и дождь глушат, относят голос, но услыхали меня ребята, несутся ко мне их суматошные крики. Видимо, бегают они по берегу, и не могу я понять направление — крики будто со всех сторон идут ко мне. Опять опустил ноги.
