Мы промокли до нитки. Тотчас начали сооружать лагерь. Мы с Федосом — мой одногодок из нашей же бригады — побежали к опушке леса, дровишек собрать. И вдруг остановились как вкопанные. Перед нами… немецкое кладбище. Невысокие белые кресты из молодых берез. Даже кора не содрана, некогда, что ли, было… Крестов много, страшно считать, как много… Шеренгами стоят, ровненько… Сколько тут их закопано?..
Смотрим с Федосом ошалело на белые шеренги, жутко нам. А от нас дров ждут, дров!
Федос нерешительно говорит:
— Федь, а Федь, а чего тут думать… Давай кресты выломаем — вот и дрова готовые. И колоть не надо. Береза-то, знаешь, какая жаркая… Все равно ведь фашисты, чего там…
У меня холодеет спина.
— Как-то нехорошо вроде… — сомневаюсь я.
— А чего? — храбрится Федос. — По справедливости, так все кресты ихние сжечь надо! И землю выровнять!
Так-то оно так, но я знаю, что Федосу очень не хочется собирать дрова в лесу, где сейчас все мокрое… И мне не хочется.
Круглое, как полная луна, лицо Федоса вытянулось, стало жестким. Даже глаза, цвета застоявшейся воды, обычно безжизненные, сейчас блестят.
— Так-то оно, конечно… — говорю я. — А вырвем кресты, вдруг да выскочат оттуда их духи?
— Брось ерунду-то городить! — пугается Федос.
— А что… Говорят, у каждого человека есть дух. Помню, бабушка наша рассказывала: однажды, говорит, иду мимо церкви, ночью, и вдруг кто-то, весь белый, совсем рядом пролетел. Даже ветром обдало… А незадолго до того деда схоронили…
— Тоже мне, выбрали местечко для ночевки… — совсем пугается Федос. — Пошли от греха…
И мы зашли в лес, насквозь промокший после ливня. Собрали мы с Федосом огромный костер, вся бригада уместилась вокруг. Сидим, сушимся, густой пар валит от нас. Все довольные, что еще один день прошел благополучно, что еще ближе стали мы к дому своему…
Вдруг как бабахнет — выстрел! И еще… и еще! Кто-то отчаянно закричал… Я понял только, что это в костре что-то стреляет, — и вместе со всеми метнулся в сторону. Как рыбьи мальки от камня… Пластом приник я к мокрой земле, теснее прижимаюсь, теснее… Вдруг там в огонь попало что-нибудь посолиднее патронов?..
Осторожно взглянул — весь костер наш разметало. Недалеко от меня Федос барахтается на земле, схватившись обеими руками за голову, и вопит: «Ой, умираю, умираю…»
Ну, если вслух помирает, еще не так безнадежно… Я, не поднимая башки, подполз к Федосу, с другой стороны Мирон Мироныч подполз. Осторожно отняли руки ото лба — там кровь сочится. Неужто башку пробило?
Мироныч подул на рану, потрогал рукой, и вдруг большой губастый рот его расплылся в довольной улыбке:
— Ну, Федос, не вешай нос! Раньше смерти не помрешь…
Оказывается, Федоса чиркнуло по лбу — может быть, горячей гильзой. А тому, конечно, показалось, будто пуля прошибла лоб и вышла в затылке…
Да и кому бы не показалось, на его-то месте!
Слова Мирон Мироныча так и прилепились к Федосу. Только и слышишь: «Эй, Федос, не вешай нос…»
Как теперь к костру-то подойти? Не начнет ли снова пулять? В конце концов мы с Ленькой, пригибаясь на всякий случай, вернулись к костру. Собрали головешки, поковырялись в золе. Вроде ничего больше нет, только гильзы остались. Но некоторое время все-таки в напряжении сидели у огня: стрельнет или не стрельнет?
Оказывается, не очень-то приятно ждать выстрела, даже такого — неприцельного…
Вот тут, у костра, я еще раз понял, что такое фронтовики…
Федос в тот вечер больше так и не подошел к костру. Все за нашими спинами околачивался. Даже одежонку свою толком не просушил, так и лег. Мол, штаны-то на заду просохнут, а если пуля-дура башку продырявит — уж не залатать… Да… не заткнешь, как дробинкой кружку…
Однако в тот вечер еще два взрыва услышали мы — и неподалеку. В третьей бригаде две лошади напоролись на мины.
Значит — снова с мясом будем…
С первого дня пути мы каждый вечер едим конину.
Невеселый приварок…
После убийства Дон-Жуана мне никак не лезло в горло мясо это, но вскоре совсем у нас нечего стало жевать, все продукты кончились. И — полезло…
Даже Дина, поголодав дня два, тоже принялась за конину.
Только бригадир наш, Мирон Мироныч, не прикасался к лошажьему мясу. И — ворчал, укорял нас за жадность. Мол, незаконно едите, не приварок это, а воровство… Он все порывался куда-то сдавать мясо, но ничего у него не получалось. Никто его не поддерживал. И то сказать — народу было много, продукты у всех кончились, а ехать нужно было быстро. Где уж тут лишние концы делать и время терять на заготпунктах? Да и что бы мы сами лопали?
Мироныч на эти наши возражения только головой качал, вынимал из кармана записную книжку и что-то многозначительно записывал в нее. То ли всерьез — регистрировал, кто сколько конины съел, то ли попугать хотел.
А чего нас припугивать, все понимали: от беды мясо это едим. Если б не пули да мины да несчастья в дороге — нипочем бы не поднялась рука лошадь убить. Не для котла это животное, — нет.
