Послышалось мерное дыхание спящего человека. И Меки подумал: дай ей волю, она будет спать так до второго пришествия, а на все другое ей наплевать и ничего ей больше не нужно.
Меки на цыпочках подошел к кровати, прикрыл обнаженную ногу женщины и, положив рядом с подушкой чистую, не смятую еще трехрублевку, вышел из комнаты. И пока он крался по коридору, слышался ему визгливый смех женщин и бесшабашная песня Дахундары.
А дождь все лил.
Когда разразилась война четырнадцатого года, муж Марты Гордадзе, не желая, идти в солдаты, по совету сельского лекаря вогнал в икру правой ноги конский волос. Ранка загноилась. Чтобы она не заживала, он приложил к ней кусок воска и явился в воинское присутствие. От войны он действительно избавился, но это стоило ему жизни — он умер от заражения крови.
Марте пришлось работать и за себя и за мужа. Непосильный труд и бедность сделали свое: молодая женщина рано увяла. В тридцать пять лет лицо у нее было все в морщинах, и она так истаяла телом, что казалась совсем старухой. Обычно Марта отдавала свою землю исполу, но бывало, что и сама с превеликими трудами и муками засевала свой клочок. В прошлом году исполком помог ей семенным зерном, комитет бедноты одолжил быков. Но найти вовремя плугаря, чтобы запахать участок, ей не удалось. Всходы запоздали, кукуруза не вызрела до осенних дождей, и початки почернели на корню. В этом году она снова решила сдать землю внаем и пришла к Барнабе Саганелидзе.
— Я ведь говорил тебе, что не нашел человека. Я и так слишком много набрал участков, не знаю, как с ними справиться, — сказал Барнаба.
— Знаю, Барнаба, знаю… Я сама нашла человека, потому и явилась. Хрикуна, работник духанщика, сбежал от него и ходит без дела. Дай ему два-три рубля, он тебе спасибо скажет, а мы так до смерти будем за тебя бога молить!
На следующий день опухший от пьянства и от бессонных ночей Меки с трепетом входил во двор к Саганелидзе. После жестокого крушения всех надежд бедолага быстро спустил в духанах накопленные с таким трудом деньги. Одежда, в которой ушел он от Эремо, была так изношена, что Меки не решался при людях садиться, боясь, как бы штаны не треснули по шву в самом неподобающем месте.
— Ну и обнищал же ты, любезный! Впору стоять тебе на мосту с протянутой рукой! — зло пошутил Барнаба.
Меки печально и покорно улыбнулся:
— По мосту ходят такие же богачи, как я. Кто мне подаст?
— Жаль мне тебя, друг! После того, как ты оскорбил мою Талико, тебя и во двор не надо бы пускать. Да не хочу, чтобы ты совсем пропал. Цени мою доброту: дам я тебе работу.
— Спасибо! Не забуду твоей доброты.
— Составим соглашение — и сразу же переходи ко мне.
Барнаба присел к столу, часто откладывал перо и считал что-то на пальцах.
— Первые полгода — по семь рублей в месяц и харчи. А потом, ежели будешь служить мне верой и правдой, накину еще трешку. А к пасхе справлю тебе штаны и рубаху. Согласен?
Что мог сказать Меки? Только еще раз спасибо. На том и порешили. Меки поставил на бумаге три крестика, Барнаба и приглашенный свидетелем Иуло расписались.
— Третьего дня здесь было собрание батраков… — робко начал было Меки.
— Великое дело! — усмехнулся Барнаба. — Ну и что же там было? Раздавали плов?
— Тарасий сказал, что на всех договорах должна стоять печать исполкома…
— Чего ты куражишься, парень? А если б этой бумажки совсем не было, ты что — не поверил бы моему слову?
— Так-то оно так. Только ведь…
— Земля, братец ты мой, не подчиняется исполкомовским законам. Она не любит, когда рабочий человек то и дело поглядывает на солнце: не собирается ли оно садиться.
— Ну что вы! Я же от работы не отлыниваю…
— Ну так и нечего попусту языком трепать!
Барнаба встал, застегнул архалук на все пуговицы, надел траурную черкеску (на этой неделе у него умер брат — ехал пьяный на лошади и в темноте налетел на скалу), — и направился к духану: в это раннее утро ему надо было сладить еще одно, очень важное дело.
…Шумит, струится под густой сенью ив быстрая Ухидо. Поглядеть на нее — маленькая, безобидная речушка: как говорят в деревне — курица вброд перейдет. Но разразись один добрый ливень — она сразу заполняет все свое широкое русло. Ее бурливые, желтые от глины волны бешено бьют в берега. С ревом мчится вздувшаяся река, неся с собой толстые тяжелые бревна из Лехемурского леса, пни и коряги, подхваченные в долине Сатуриа, а то и вырванное с корнем дерево. Около моста русло становится у́же, и порой какое-нибудь ветвистое дерево застревает здесь поперек реки, преграждая путь бревнам и корягам. Случайная запруда поднимает воду, волны яростно набрасываются на берега, размывают их, наконец дерево под напором реки срывается вниз по течению, и тогда весь этот плавучий лес обрушивается на мост…
