— У вас еще вопрос?
— Так точно, товарищ начальник!
— Какой?
— А нельзя ли, чтобы на всякий случай в письменном виде была ваша резолюция?
Тут уж начальник не выдержал.
— Вон! — говорит.— Чтоб вашего духу здесь не было! Извольте исполнять приказание!
Делать нечего, пошли исполнять приказание. А к пирогу уже и подступиться нельзя: зачерствел, окаменел, и нож его не берет.
Достали топор, по пирогу р-р-раз!
Пирог цел, топор вдребезги.
— Вот морока на мою голову! — сказал начальник канцелярии и велел написать докладную записку, что, дескать, испекла бабка пирог, ни большой, ни маленький, ни высокий, ни низкий и так далее и тому подобное. А посему про- еим вашего распоряжения о списании одного (в скобках — одного) топора и так далее и тому подобное.
Тьфу! Сказка вся.
Воробья орлом назначили.
И только назначили, как тут же стали в затылках у себя чесать.
— Чертите знает, как это нас дернуло: данного Воробья — да в орлы!..
Но уже поздно. Уже ему на Орлиной скале гнездо соорудили, уже за него на лету Кукушка замуж вылетела.
Сидит наш Воробей на Орлиной скале, в орлином гнезде, и страшно ему и неуютно. Дует!
Орлы подлетают, крылами машут: дескать, мы вольные птицы, пора, брат, пора!
— Куда пора? — удивляется Воробей.
Орлы объясняют: дескать, туда, где за тучей белеет гора.
— Да что вы, граждане?!
Орлам ничего, взмахнули крылами — и пари, а ему трепыхай крылышками, трепыхай. Уж на что паек получать: под самой, можно сказать, скалой. Орлам ничего, взмахнули крылами — и пари, а ему трепыхай крылышками, трепыхай. Еле до следующей получки отдышишься.
Время проходит. Орлы удивляются:
— Что это, братцы, данный Орел вроде как бы и не орел?
Один попробовал догадаться.
— Это, — говорит,— не орел, а эмбрион. Из него с течением времени должон произрасти орел.
Месяц ждут, полгода, год. Всем видно: не получается из данного Воробья орла.
Что ж, в большом хозяйстве всяко бывает. С одним не получилось, с другим получится.
Тут бы воротить нашего Воробья в прежнее его воробьиное состояние. Полезнее бы не было птицы на свете.
Ан нет, неудобно: год в орлах числился.
Так по сей день бедняга в дятлах и мается.
Ходил Таракан за море-окиян.
В чемодане. Словчил, залез, спрятался.
А прилетели за море-окиян, Таракан из чемодана вылез, усики расправил и пошел, и пошел.
Сначала всю комнату обошел, где чемодан лежал. Все обнюхал. Забрался в комод, а там Библия. Таракан и по ней полазил, обнюхал всесторонне. Пахла Библия вкусным клеем. У Таракана даже слюнки потекли.
Потом под щель дверную подполз, снова усики расправил — и в коридор.
«Батюшки! — думает Таракан. — Да я ли это? Вот уж доподлинно сподобился. На старости, можно сказать, лет. Заграница! Люди кругом сплошь заграничные. Хоть бы увидеть здешних тараканов! Чай, каждый не менее навозного жука! А вдруг с мышь ростом?! Вполне даже свободно!..»
Шел он так, шел, от. восторга в слезах по щиколотки, чуть кому-то под ноги не попал, но увернулся — и шасть в приоткрытую дверь.
А за дверью комната, вся белая. Светло, как днем. Сколько у Таракана глаз, все зажмурил. Ах, сколь хорошо! До чего благолепно!
И стоит посреди того помещения (кому комната, а Таракану — площадь неоглядная) что-то круглое, белое, гладкое, блестящее, высокое-превысокое, в полтораста тараканьих ростов, а то и более. И пахнет-то, пахнет/ ну как в раю тараканьем.
«Вот она, — Таракан подумал,— та самая башня из слоновой кости! Теперь мне бы только на нее взобраться, глянуть с этой неописуемой высоты на всю заграницу — и помирать можно».
Перекрестился и полез. Сколько он раз с полпути вниз падал, уму непостижимо! Но своего все-таки достиг. Добрался до самой вершины, глянул по сторонам, закружилась у Таракана голова от необъятных просторов, и упал он прямо внутрь той самой башни. Но не разбился. Живой остался.
Смотрит, а он в воде на спине плавает.
Хорошо! Прохладно!
И вдруг загремели, заревели могучие горние потоки...
И унесло Таракана из заграничного унитаза прямо в заграничную канализацию.
А что с ним дальше было, с тем Тараканом, то нам не известно.
Загорелось Кондрату стать кандидатом. Кандидатом наук.
Каких наук?
А хоть каких.
Кондрат как рассуждал? Кондрат рассуждал так:
Васька кандидат? Кандидат.
Кузя кандидат? Кандидат.
Борька, на что уж собой невидный, — кандидат. И уже он будто бы на заграничных научных конгрессах даже выступал с докладами.
А я чем хуже? Хочу тоже быть кандидатом!
Работа не пыльная. Почет. Всякое другое.
Стал Кондрат прикидывать, в какую науку податься, чтобы полегче.
Чтобы без математики.
А что, думает, давай ударю по обезьянам. Уж больно они забавные. Смехота!
Ударил. Накарябал работу: «О превращении обезьяны в человека». Обрисовал роль труда в очеловечении обезьян. Доказал, что Фридрих Энгельс и на этот счет не ошибся.
Комиссия видит: Фридрих Энгельс не ошибся. Это факт. Значит, основная мысль Кондратовой работы вполне здоровая.
С другой стороны, какая разница — кандидатом больше, кандидатом меньше? Жалко, что ли?
