Отец притянул меня к себе и поцеловал.
— Будь умником, сынок.
На другой день я с бьющимся сердцем постучал в широкую резную дубовую дверь. Аладар нехотя протянул мне свою узкую бледную руку, но подружились мы быстро. Я начал приходить к нему ежедневно после обеда, а потом уж подолгу задерживался, до позднего вечера просиживал у его постели. В теплой комнате клонило ко сну: тихонько играла музыкальная шкатулка, попискивала канарейка, в камине потрескивал огонь, а мы рассматривали книжки с картинками, глазели в окна и вместе скучали.
Однажды, в такой вот нудный, кажущийся бесконечным день, мы впервые сели за шахматы. Аладар научил меня играть, а неделю спустя я уже то и дело его обыгрывал.
Когда об этом стало известно, его мать, худая седеющая женщина, позвала меня к себе.
— Прошу вас, уступайте ему во всем. Аладар очень нервничает, когда его желания не исполняются. Вы умный мальчик, поймите…
Она погладила меня по голове, и я низко поклонился.
С тех пор победа всегда оставалась за ним.
Аладар быстро привык к дешевой славе и всякий раз заставлял меня ощущать свое превосходство. Он встречал меня пренебрежительной, холодной улыбкой, и после волнующих сражений в комнате воцарялась тягостная тишина, в которой слышалось биение наших сердец. Его мать, стоя обычно у кровати, взволнованно и радостно целовала сына в губы и говорила:
— Мой маленький маэстро! Опять ты выиграл…
Я в замешательстве молчал, затем брал шапку и уходил.
Идя по коридору, я слышал их смех. Над кем они смеялись? Надо мной? Не знаю. Но когда на улице прохладный воздух ударял мне в лицо, я начинал мечтать о последнем великом реванше, о беспощадной, безжалостной, кровавой расплате. А на другой день при виде высохшей фигуры Аладара я лишь усмехался, вспоминая свои мысли о мести, и с глубокой жалостью, чуть ли не с любовью протягивал ему руку.
— Сыграем?
Страсть к игре возрождала и поглощала все жизненные силы больного.
Теперь мы уже не скучали, лица наши пылали от обуревавших нас сильных чувств. Его — от честолюбия, мое — от стыда.
Так постепенно я стал рабом этого дома. На скользком паркете я неловко склонялся перед домашними, которые с холодной доброжелательностью удостаивали меня несколькими словами. Напрасно мама чистила и лицевала мою одежду, я становился еще более неуклюжим и мешковатым. Галстук у меня был то слишком широк, то узок, но никогда не был мне к лицу. За столом я ел либо очень мало, либо чересчур много. И даже, бывало, опрокидывал стакан.
Вернувшись домой, я в бессильной злобе бросался на кровать, закрыв лицо руками. Я чувствовал, что долго не выдержу.
Мне и сейчас, когда я вспоминаю об этом доме, кажется, что все там было из слоновой кости, черного дерева и серебра. И сейчас еще я слышу таинственный шум перламутровых раковин. Стекла подъезда отсвечивали нежно-зеленым, желтым и бледно-лиловым светом; едва я входил, на меня тотчас же сердито и грозно устремляли взгляд две гигантские каменные головы. Все самое таинственное и великолепное сосредоточивалось для меня в этом доме.
Однажды я случайно пришел туда раньше обычного. В комнате у лампы с серебряным абажуром вышивала молодая девушка, которую я раньше никогда не видел. Аладара не было дома. Я присел к столу, слушал тишину и смотрел на лампу и на девушку, на бледной шее которой, словно кружевной воротничок, лежала тень от абажура, и мне казалось, что я бесконечно давно знаю эту незнакомку, широко открытыми глазами всматривавшуюся в мое измученное, печальное лицо.
С тех пор мы встречались каждый день, бродили по саду, по гулким, просторным комнатам. В лунные вечера она садилась к роялю, а я с больной душой, с разрывающимся сердцем стоял у блестящего черного инструмента, из которого с рыданием рвались ожившие мечты великих умов и давно истлевших сердец Германии.
Мы были очень счастливы.
А в остальном все было по-прежнему. Я продолжал ходить к Аладару, мы играли в шахматы, и он всегда одерживал победу. В школе я сидел с ним рядом, делал за него уроки и, вероятно, просто не мог бы жить без него.
Домой я попадал обычно поздно вечером. Всю дорогу я бежал, затем весело ужинал и шел побродить в летней ночи. Потом читал, и порой моя лампа горела часов до трех.
Часто я просыпался внезапно, распахивал окно. Мне запомнилась одна ночь — она была душной, а небо черным, как чернила. Только где-то далеко мерцала золотая звездочка, похожая на приколотое к краю неба драгоценное украшение. Вокруг нее дрожали слабые блики света, будто занесенная случайно туда золотая дымка. И я невольно поворачивал голову в сторону таинственного дома.
Там, в глубине двора, цвела белая сирень.
И вот темным осенним вечером я в одно мгновенье утратил это тихое, похожее на сон, счастье.
Проиграл!
Вспоминая об этом, я ощущаю такое же волнение, смущение, растерянность, как и в тот день, и с трудом привожу в порядок мысли.
