В сопроводительной записке писательница упрашивала меня прочесть ее творение, ибо очень дорожила моим мнением. И я дал себе слово просмотреть рукопись как-нибудь в свободную минуту.
Две-три недели спустя мы встретились с ней на улице.
— Вы прочитали? — спросила она.
— Еще нет, сударыня.
— Но вы прочтете?
— Конечно.
— Обещаете?
— Разумеется.
Рукопись, уже покрытая пылью, тяжким гнетом лежала у меня на душе. Мне начали сниться кошмары. Однако набраться духу и заглянуть в нее я никак не мог. Хотя точно знал, что в ней 1308 страниц. Я сразу же запомнил это число, поскольку оно совпадало с датой восшествия на венгерский престол короля Кароя-Роберта.
Жутко было даже подумать, что мне предстоит перелистать эту рукопись. И какой смысл? То, что авторы присылают мне свои труды, всегда трогало меня и обязывало. Я покорно старался выполнить свой долг, оправдать оказанное доверие. Мое любопытство еще не совсем притупилось, — так врача интересуют раз от раза повторяющиеся симптомы у нескончаемой череды его больных. Но тут я точно знал, что больной безнадежен, о чем уже несколько лет как дал заключение. Nihil faciendum[77]. В лучшем случае я мог продолжать обманывать и утешать больную, однако меня это уже коробило, да и порядком стало надоедать.
И вот, увидев ее как-то на одном вечере, я поспешил ей навстречу. Поцеловал руку и сказал:
— Все еще нет, сударыня. Тысяча неотвязных скучных дел. Работа. Но через месяц — дадите мне месяц? — я явлюсь к вам сам.
Прошел месяц. Мы не встретились. Лето тоже прошло. Я стал надеяться, что она сама забыла о своих литературных дерзаниях. Честно говоря, уповал я и на то, что ее, быть может, уже нет на свете.
Не тут-то было. В один из солнечных осенних дней, после полудня, когда я, ни о чем не подозревая, прогуливался с друзьями по аллее, она вдруг издали энергично и настойчиво помахала мне рукой, а затем присоединилась к нам.
Мы шли с нею среди золотых деревьев, а впереди, сзади, по сторонам, чуть поодаль нас сопровождали мои знакомые.
— Ну как, прочитали? — начала она атаку, скромно и в то же время насмешливо улыбаясь.
— Прочитал, — ответил я с бравым видом, строго и почти грубо.
— Тогда скажите мне, что вы об этом думаете. Только подробно и честно. Никаких комплиментов. Меня интересует ваше истинное мнение.
Она подняла к глазам золотую лорнетку и неотрывно смотрела на меня.
— Хорошо, — все так же строго сказал я.
Мы медленно двигались по аллее. Мои друзья позади болтали меж собою. У них и мысли не было, какая смертельная опасность нависла надо мною в этот миг. Я косил глазами назад, ожидая помощи, как плохой студент, который не выучил урока и ждет подсказки.
Но помощь не приходила. Я должен был спасать себя сам. Писательница полонила меня.
— Значит, так, — начал я и сделал глубокий вдох, словно избыток нахлынувших мыслей мешал мне говорить. Затем я склонил голову и помолчал, как бы силясь упорядочить свои впечатления.
Она ждала.
Что было делать?
Конечно, я мог сказать, что ее новый роман — шедевр и далеко превзошел все предыдущее. Против этого — я знал по опыту — мало кто из пишущей братии станет протестовать. Но поскольку совесть моя и без того была нечиста и казнила меня — ведь я нагло солгал, будто прочел ее рукопись, поскольку я чувствовал себя последним проходимцем и авантюристом международного масштаба, объявленного в розыске, я вдруг решил загладить свой легкомысленный поступок. На меня накатила необъяснимая блажь, и из любви к истине я, кидаясь из огня в полымя, заявил:
— Есть недостатки, сударыня, — я выдержал паузу. — Да, значительные, серьезные недостатки.
— Неужели? — удивленно засмеялась она и опустила лорнетку. — Знаете, это уже интересно. Может быть, в сюжете?
— О, напротив, сюжет увлекательный, закругленный. Сюжет выпуклый, — и я руками показал, какой он выпуклый.
— Я догадываюсь, в чем дело, — нервно прервала она. — Вам не нравится развязка, конец.
— Ничего подобного. Развязка безупречна, — запротестовал я. — Иначе кончить просто нельзя. Ошибка не здесь.
— Где же?
— Примерно в середине, — нерешительно сказал я и бросил на нее умоляющий взгляд.
— Это когда у Марицы находят церковное свидетельство и выясняется, что ребенок незаконный?
— Нет. Это драматично и оправданно. Ошибка раньше.
— Когда Марица выступает на благотворительном вечере среди бенгальских огней в роли ангелочка, помните, и граф Казмер в нее влюбляется?
— Незабываемый эпизод. Марица, маленькая Марица, с белыми крылышками, в фейерверке бенгальских огней, бледная, наивная, с молитвенно сложенными ручками — это бесконечно трогательно. И то, что именно там и именно тогда в графе Казмере проснулась любовь, — так остроумно, оригинально, смело и, что главное, психологически обоснованно. Ошибка раньше, сударыня.
— Ну конечно. Когда она танцует на балу, устроенном в честь Анны? С бароном Отто Болтаи?
— Вот именно, вы сами все понимаете, — воскликнул я, проявив педагогический такт, и развел руками. — Именно здесь. Это самое место я и имел в виду.
