Через две-три минуты обряд был завершен и собравшиеся на венчание повалили на площадь, к экипажам, чтобы ехать к невестину дому, к аптеке св. Анны.
Молодые уселись в свой экипаж. Они не раздумывали ни о том, что услышали, ни о том, что происходит с ними; сейчас им было не до того.
Иштвану шел тридцать пятый год. На висках у него, еле заметный, уже серебрился иней, но шевелюра была еще черной, стан — стройным и крепким, взгляд — чистым.
За спиной у него была долгая молодость, словно летний праздник с танцовщицами, музыкой, приключениями. Несколько лет назад он дал себе слово жениться. Решение это пришло к нему как-то ночью, когда он сидел в кафе, один за маленьким столиком, и вдруг ощутил себя старым и никому не нужным. Друзья надоели ему, и он надоел друзьям. Женитьба виделась как единственный выход.
Вышло так, что однажды он ездил в провинцию, повидать родню, и на летнем балу всю ночь протанцевал с Вилмой. Он, «министерский секретарь из Будапешта», был весьма импозантным в остроносых лаковых полуботинках и фрачном жилете с белыми атласными отворотами. На девушку он произвел неотразимое впечатление, она увидела в нем чужеземного рыцаря, этакого героя романа. Волшебство не рассеялось и потом. Когда на другой день, бледный после бессонной ночи, секретарь нанес ей визит, девушка нашла его «интересным». Позже Иштван несколько раз приезжал в городок: в субботу, после службы, садился в вечерний скорый и проводил все воскресенье в семье Вилмы. Не прошел и месяц со дня их знакомства, как он предложил ей руку и сердце.
Вилма была самой младшей дочкой аптекаря. Последняя из ее сестер полтора года как вышла замуж, а она все ездила по балам, постепенно теряя надежду найти подходящую партию. Время от времени попадались милые молодые люди, которые с удовольствием танцевали, шутили с ней; однако серьезных женихов на горизонте не было видно. Вилма уже впала в тоскливое отчаяние, мучилась унижением и стыдом — хотя ей всего лишь минуло двадцать. Она знала, что подошла ее очередь, и это усиливало растерянность и тревогу. Она нервно смеялась, часто не понимала, что ей говорят и что говорит она сама. Она веселилась, словно бы играя на сцене, из чувства долга, и все время поглядывала на родителей; она не слышала от них ни слова упрека, однако чувствовала, что их тревожит то же, что и ее. Они, как и дочь, опасались, что вот еще, еще несколько месяцев, и — «будет поздно».
Иштван сделал правильный выбор. Вилма любила его. Тонкое, подвижное лицо, немного страдальческая улыбка сообщали ей какое-то трогательное обаяние. Она была хорошей женой, но в то же время чуть-чуть и актрисой; она играла для мужа, внося в их отношения немного романтики, той романтики, с которой он с такой болью расстался. После свадьбы они уехали к морю, в Италию. Истинное очарование их брака было в том, что они не знали друг друга и, оказавшись в чужой среде, каждый день открывали друг в друге что-нибудь новое.
— Ты знаешь итальянский? — с изумлением спрашивала Вилма.
— Ты в музыке разбираешься? — удивлялся Иштван, слыша, как жена напевает какую-то оперную арию.
Как-то Иштван с опозданием прибыл на рандеву, назначенное ими в большом кафе на берегу моря. Вилма в белом летнем платье сидела за столиком, лицо ее в лиловом свете дуговых ламп было притягательно холодным, Иштван, взглянув на нее, даже не сразу поверил, что это его жена, настолько она была новой, неожиданной, незнакомой. Он подошел, обратился к ней по-итальянски и — шутливо — представился.
Возвратившись домой, они стали жить замкнуто, предаваясь воспоминаниям; в тихие дни в ушах у них еще долго звучал праздничный шум итальянского побережья. Они никого не звали к себе и приглашений не принимали. Иштван ходил на службу, Вилма поддерживала порядок в доме, вышивала, играла на фортепьяно.
Спустя год у них родился ребенок — здоровенький, милый, улыбчивый мальчик. Крестины справили пышно; старики, аптекарь с женой, привезли внуку в подарок серебряные стакан, нож, вилку и ложку; мальчика нарекли по отцу — Иштваном. Старший Иштван горделиво брал сына на руки и, подняв его вверх, показывал всем:
— Смотрите!
Сын был весь в отца. Отцовскими у него были брови, подбородок, форма головы; от матери же он получил белокурые волосы и красивые уши. Иштван с Вилмой смеялись: до чего же ловко этот плутишка утащил у родителей самое лучшее.
Ребенок занимал у Вилмы все время. Она даже няньку не подпускала к нему: сама купала, причесывала и к вечеру так уставала, что ложилась вместе с ним и сразу проваливалась в глубокий, без сновидений сон. Приходя домой, Иштван видел лишь темные комнаты. Все спали. На столе его ждал холодный ужин. Он садился, ел в одиночестве, потом тоже ложился спать.
Утром жена говорила с упреком:
— Я так долго тебя ждала.
— Я был занят, не мог прийти раньше.
