Я не видел никакого смысла связываться с интеллектуальным балалаечником, невероятно раздувшимся под лупой нашего культурного прогресса, о росте которого он неусыпно заботится, рисуя золотых рыбок и сочиняя бесконечные поэмы (о яблоках, что лежат на тарелке), когда, покидая фантастические высоты своего величия, он склоняется ко мне своей всклокоченной тыквой (похожей на футбольный мяч) и треплет меня дружески (ей-ей, дружески) по плечу, доверительно приговаривая:
— Ах, дорогой доктор, все это не стоит выеденного яйца. Поверьте, у вас нервы сдали, ну ничего, отдохнете где-нибудь за границей, и все станет на свое место.
— Как сдали нервы? Что такое? И с какой это стати мне отдыхать за границей? По какой причине? Неужели, назвав Домачинского преступным элементом, я должен выехать за границу? Но ведь он и в самом деле преступник! Простите, но после всего, что произошло, я в этом твердо убежден.
— Ну, ну, ну, успокойтесь, прошу вас, господин доктор! Вы все же несколько преувеличиваете. Этак можно бог знает до чего договориться; по совести сказать — обобщения всегда опасны.
— Что значит «этак»? И какие обобщения?
— Я считаю ваше заявление безответственным! Жизнь не ребячья забава! Да и вышли мы из детского возраста!
Скажите по чести, что мог я ответить на разглагольствования этого кудлатого, немытого бродяги, у которого дурно пахнет из кривозубого рта с вечной сигаретой и потеют руки, нервные руки поэта-лирика, занимающего прозаическую должность управляющего приютом для туберкулезных детей, мужественно трудившегося во время войны в бухгалтерии, что позволило ему наворовать достаточное количество денег, чтобы стать домовладельцем и принимать активное участие в «создании нашей молодой промышленности», без устали воспевая ее в своих экзальтированных виршах; я имел неосторожность напечатать их в публикациях нашей палаты и познакомиться, таким образом, с их создателем. Любой интеллигент на моем месте снял бы при таких обстоятельствах шляпу и, вежливо поклонившись, исчез без единого слова: мол, слуга покорный!
Мир наших тупоголовых обывателей пришел в невероятное волнение. Врачи, литераторы-домовладельцы, содержатели кафе и управители детских приютов, трубачи и практиканты, которые пресмыкаются и подсиживают один другого, жирея, подобно солитерам в чужих желудках, и облепив, как клубок червей, истлевшие черепа, многочисленные потомки изготовителей зонтиков и музыкантов, троекратные глупцы, существующие в тени великих имен, астрономы-плагиаторы, контрабандисты кокаина, мошенники, набившие карманы на социальном страховании рабочих, владельцы кирпичных заводов, дамские парикмахеры, военные судьи в отставке возмутились до глубины души, когда им вдруг стало известно, что среди них беспрепятственно проживает субъект, который смеет, прервав на полуфразе, остановить посреди улицы приличного человека, а затем, вызывающе повернувшись задом, отплыть вдоль аллеи, наподобие корабля под личным флагом. Я вообще заметил, что людей раздражает логика. Против нее выработан стойкий иммунитет.
Остановил меня как-то на улице экс-министр Панкраций Харамбашевич, господин с бакенбардами, который обладал некогда властью и приобрел несколько трехэтажных домов путем фантастического, прямо-таки виртуозно осуществленного выпуска серийных марок. В прошлом уездный учитель или землемер, потом министр и делегат Лиги Наций, который теперь проводил дни в напряженной шахматной игре, избрав ареной боев роскошный ресторан в центре города, этот господин Харамбашевич ощущал неодолимую потребность лично выразить мне свое глубокое негодование по поводу моего выпада против генерального директора Домачинского.
«Или я забыл, какую роль сыграл сей достойный муж в развитии «нашей молодой промышленности»? Ликеры, что мы пьем, уголь, древесина, ткани, наконец, печать — все это при ближайшем рассмотрении оказывается делом рук уважаемого господина Домачинского, о личных качествах которого каждый волен судить, как ему заблагорассудится, но отрицать значение его деятельности как пионера, заложившего фундамент национальной промышленности, было бы слишком нелепо!» И именно потому, что все это мне известно (ибо невозможно предположить, чтобы от моих взоров ускользнула патриотическая деятельность Домачинского), господин Харамбашевич отказывается понимать меня…
— А что, собственно говоря, вам непонятно?
— То есть как это — что? Но, дорогой доктор, простите, не станете же вы отрицать…
— Да что? Что отрицать? И, кроме того, мне было бы крайне любопытно узнать, в какой связи находятся мои поступки с ликерами и «нашими» тканями, отнюдь не принадлежащими мне, а потому и не «нашими». Объясните, может быть, эти ткани ваши?..
— Нет, нет, увольте, доктор, увольте и еще раз увольте! Известное дело, вы юрист, и вам виднее, что выгодно в данных обстоятельствах — отрицать или соглашаться.
— Браво, господин министр, дивная логика! Я, действительно, адвокат, а не филателист! Я не имел удовольствия коллекционировать марки! И вообще я даже не домовладелец и не министр…
