Человек-мегафон Хуго-Хуго, облачившись в адвокатскую тогу, победно гремел перед высоким форумом о том, что Домачинский — инициатор альпинизма, туризма и теннисного спорта, отец сельского хозяйства и производства танина, а также председатель Общества содействия прогрессу науки и трудолюбивый пахарь в плеяде блестящих промышленников, подарившей стране великанов, подобных Сикирицу Милановичу, Петрановичу, Ярацу, и так далее, и так далее, кавалер высших королевских и царских орденов, основатель известного банка, обманывающего мелких вкладчиков совершенно так же, как и крупных, гуманный реорганизатор банковского дела — сравнить его можно разве что с коренным в упряжке, — надежда и арбитр в области вкуса, чье имя навечно связано с расцветом нашей индустрии, мудрый кормчий беднейших вкладчиков, подлинный вельможа, осведомленный экономист, опытный виноградарь, пионер автомобилизма, активный застрельщик нововведений в области экономики, реалистически мыслящий человек, достойный представитель родины в торговых, промышленных и банкирских комиссиях международного масштаба, где, как известно, национальную честь страны не защитишь с помощью аргументов, какие приходят в голову на веранде за бокалом вина полуобразованным провинциальным интеллигентам, вообразившим, что несокрушимую волю Домачинского можно свернуть с ее созидательного пути ложью и гнусной клеветой. Нет, этот дух, энергичный и смелый, как вихрь, завоевавший почетное место в истории развития отечественной экономики, наделенный дьявольски разнообразными талантами, создавшими монументальное здание великих дел, всем своим существом презирающий пустые слова, не удастся сломить дешевыми фразами, автор которых — ничтожный, взбалмошный и вздорный чиновник, сам себя признавший развратником и открыто поддерживающий связь с постыдно откровенными блудницами!
Не имея зонта особой конструкции, я ощущал, как словесный ливень фантастических превосходных степеней увлекает меня в опасную быстрину лжи и глупости, подобно мощному водопаду, затягивает меня в смертельный водоворот фальшивой риторики, который вот-вот перевернет утлый резиновый челн и приблизит роковой миг позорной гибели разоблаченного искусством Хуго-Хуго, жалкого и презираемого служащего, которого и раньше-то никто и в грош не ставил. Мутные воды предрассудков, общественного мнения и юридической ответственности несли меня в открытое море, а вдали едва виднелась скользящая по волнам княжеская регата с надутыми парусами; на ветру гордо реяли ее победоносные стяги, и мне казалось, что просторы океана бороздит огромный флот хвалебных эпитетов, адресованных Домачинскому — великому адмиралу и лорд-протектору, чьи корабли нагружены железными тазами и ночными горшками для Персии, а поезда — разнообразными товарами, тому, кому принадлежат банки и города, светящиеся рекламы, которые кричат: покупайте шерри-бренди Домачинского, покупайте мыло Домачинского! Стелется над землей дым пароходов, локомотивов и гигантских барж Домачинского, гудят машины, шумят приводные ремни, воют сирены, кричит печать — еженедельники и специальный выпуск «Газеты» — об осуждении клеветника на восемь месяцев одиночного заключения, мелькают заголовки: Домачинский, доктор Хуго-Хуго и снова Домачинский, Домачинский, Домачинский…
— Преступление, которое я совершил — а я, несомненно, «нанес оскорбление», — обойдется мне в год тюрьмы или в десять тысяч штрафа! Если бы фон Ругвай взыскал с меня кругленькую сумму, я был бы наверху блаженства, но фон Ругвай — племянник Аквацурти-Сарваш-Дальской и, по всей вероятности, предпочтет посадить меня, благо, способ наказания преступника зависит исключительно от внутренних убеждений судьи, которые, надо думать, окажутся настолько свободными от предвзятости, что побудят его лишить меня свободы по меньшей мере на восемь месяцев…
