Желая оставаться последовательным, я не собирался отрицать очевидной истины, что назвал Домачинского убийцей, бандитом и преступным типом, лишь случайно не застрелившим меня из револьвера, о чем я не упускал возможности неоднократно сообщать широкому кругу наших общих знакомых, вызванных в качестве свидетелей на судилище, инкриминирующее мне «ущемление чести другого лица», которое выразилось в том, что я недвусмысленно обнаружил неуважение к господину генеральному директору Домачинскому, то есть «другому лицу». Теперь дружеские беседы отброшены в сторону; лица, с коими я вел частные разговоры, вызваны к зеленому столу в качестве свидетелей, точно поименованных в списке и долженствующих принять участие в спектакле, возглавляемом господином Ругваем, занявшим свое место под никелированным распятием, откуда он по временам бросал на меня из-под стекол пенсне холодный, пронизывающий, рыбий взгляд, скользящий словно змея, притаившаяся под крестом с распятым на ней Иисусом из желтой меди. Лицо Христа оставалось невидимым, я различал лишь его раскинутые руки, что темными мазками вырисовывались на белом никеле креста, освещенном лучом солнца, проникшим сквозь окно в душное, переполненное людьми помещение. Запахи калош, парфюмерии, женщин, смолы и угля. На улице идет мокрый снег, он падает тяжелыми, пушистыми, влажными хлопьями; за окном пролетел голубь, и трепет его крыльев слышен в зале, где доктор Хуго-Хуго слагает неистовый панегирик Домачинскому. На дворе стоит туманный февраль, пахнущий весной, поют водосточные трубы и раздается смех девушек, а с высокого каштана, на котором чудом держатся бурые сухие листья, вдруг сорвался пласт мокрого снега и воробьи, насмерть перепуганные обвалом крошечной февральской лавины, громко чирикая, разлетелись в разные стороны, как черные осколки картечи.
— Доктор Хуго-Хуго утверждает, что я возымел намерение опорочить честь Домачинского; статья 297 гласит, что таковой поступок подлежит наказанию! Да! Но статья 298 содержит разъяснение: если кто-либо своим непристойным поведением или незаконными действиями дал повод другому лицу нанести ему оскорбление…
— А не был ли я спровоцирован непристойным поведением этого троглодита?
— Несомненно! Я нанес оскорбление только потому, что к этому понудил меня сам пострадавший! Шутка ли сказать — похваляться убийством четырех человек!
— Итак, оскорбление последовало в ответ на моральную провокацию! Таким образом, мое дело надлежало бы рассматривать по статье 311, которая гласит: «Если обвиняемый докажет истинность своих утверждений, он не привлекается к ответственности в качестве клеветника, но тем не менее может быть осужден как оскорбитель». Домачинский грозил застрелить меня, как собаку. Он прямо заявил, что убьет меня без промедления, и вытащил с этой целью револьвер, что могут подтвердить многочисленные свидетели…
— Свидетели? Где они?
— Как, разве эти важные, образованные, мыслящие, светлые, благородные, дорогие, милые и правдолюбивые люди отказываются быть свидетелями? Ах, как, однако, досадно, что я полез в драку со своей правдой… Все это крайне нелепо… Куда разумнее в таких случаях молчать…
— Таковы твердые взгляды моей супруги Агнессы, министра Марка Антония Яворшека, министра почтовых марок господина Харамбашевича, это убеждение разделяет и доктор Вернер, питающий слабость к философствованиям на тему: «Таким образом, но, и так далее…» Так думают «вообще и в частности» доктор Хуго-Хуго, фон Ругвай, Аквацурти-Дальская; подобным образом рассуждал и я вплоть до пятидесяти двух лет, и скажите, какую практическую пользу могу я извлечь из того обстоятельства, что перестал мыслить по этой вульгарной схеме?
— Правду приличествует преподносить собеседнику в форме, достойной европейца, чтящего государственный закон. Грубо высказанная правда — сама по себе уже полуправда, то есть неправда, а, вернее, сознательная ложь, каковой является и утверждение, что Домачинский убил четырех человек. «Ответчик намеренно хотел оскорбить другое лицо» — таков блестящий вывод Хуго-Хуго!
— Итак, я лишен возможности доказать, что Домачинский выхватил револьвер из кармана и грозился пристрелить меня; я вообще бессилен доказать что-либо в связи с Домачинский, ибо Домачинский — не просто человек, не отдельная личность; сей муж — целое явление, величественный принцип, социальная категория, порожденная общественным строем, и мне совершенно ясно, что по меньшей мере безрассудно вступать в спор с пушками, арсеналами, кораблями, трубами, патентованными винтами и жестяными ночными горшками, которые экспортируются в Персию. Хуго-Хуго выразил уверенность, что я, «без сомнения», буду осужден по статье 300, гласящей: «Лицо, намеренно опозорившее другого гражданина распространением слухов о судебном преследовании, которое за давностью лет утратило силу или прекращено по той или иной причине, понесет наказание до шести месяцев тюрьмы или будет подвергнуто штрафу до пяти тысяч…»
