— Отлично! Я имел терпение слушать вашу двухчасовую речь так тихо, что даже заснул, нарушив, к искреннему сожалению, распорядок, заведенный в этом милом заведении, и был вправе ожидать от вас того же! Я не буду в претензии, если вы уснете, — на здоровье, однако прошу вас уважать то, что я защищаюсь без помощи адвоката! Ваши реплики не собьют меня с толку! Я не собираюсь брать обратно свои слова: nescit vox missa reverti[83]. Оно остается в силе! Мне хотелось бы лишь вскрыть мотивы, побудившие меня высказываться в таком духе, но этому мешают два обстоятельства!
— Что вы имеете в виду? — грозно зарычал на меня доктор Атила Ругвай, будто я был по меньшей мере вор, пойманный с поличным. — Какие это два обстоятельства?!
— Во-первых, Славный суд, а во-вторых, обвинители!
— Я требую, чтобы вы держались предмета!
— Хорошо, перехожу к существу дела! Я обвиняюсь в оскорблении чести, по статьям 297 и 300 Уголовного кодекса, а также в распространении клеветы, караемой по статье 301, и отныне мое внимание будет сосредоточено на этом. Итак! Адвокат истца — господин Хуго-Хуго! Защиту веду я сам! Для того чтобы выявить причину оскорблений и клеветы, допущенных со стороны обвиняемого, разрешите предварительно сказать несколько слов о пострадавшем. Казалось бы, обвиняемый не имел ни малейшего повода для того, чтобы нанести оскорбление истцу. Адвокат истца довел до сведения почтенной публики, что потерпевший представляет собой синтез семидесяти семи тысяч сладкозвучных эпитетов; если я правильно понял уважаемого доктора Хуго-Хуго, его подзащитный есть не что иное, как epitheton ornans[84], принявший образ человека, однако эта видимость не в состоянии скрыть от изумленных взоров окружающих таинственное претворение в жизнь мечты Платона об идеальном сверхчеловеке: «добром», «скромном», «добродетельном», «набожном», «строителе жертвенников», «покровителе божьих храмов», «альтруисте», «меценате» и так далее. Похвальный пыл, вложенный доктором Хуго-Хуго в обвинительную речь, произнесенную с апломбом высокооплачиваемого специалиста, вдохновляемого порядочным гонораром на исполнение божественной арии, а также и его непревзойденный ораторский дар достойны лучшего применения, чем доказывать всем известные совершенства господина Домачинского. Кстати, меня они нисколько не занимали. Разве кто-нибудь опровергал, что Домачинский — промышленник, юбиляр и организатор двухсот одиннадцати обществ?
— Забавно! Однако вот уже три месяца вы беспрестанно трубите urbi et orbi[85], что Домачинский — преступный тип!
— Вот как! Вы полагаете, что репутация «организатора двухсот одиннадцати обществ» снимает и самую тень подозрения в убийстве четырех человек за литр рислинга, который к тому же составляет предмет особой гордости преступника? В своем простодушии вы изволили в течение двух часов пространно вещать о гражданской чести этого колосса, о его краеугольных вкладах и второстепенных деяниях, вы говорили о «внешней», «объективной» и «монументальной» значимости его фигуры, величие которой не стоило доказывать с таким жаром, ибо я не собирался его отрицать. Я продолжаю настаивать лишь на одном: генеральный директор Домачинский не только убил четырех человек, но глубоко сожалеет, что не отправил на тот свет и меня. За что, спросите вы? За то, что я посмел заметить, что бахвалиться четырьмя убийствами — значит попирать элементарные нормы морали! Позвольте осведомиться: играют ли роль в данном конкретном случае высокие понятия «чести» и «гражданского достоинства»? А ведь именно о них со старательностью ученика на экзамене вещает нам адвокат истца, изрешетивший обвиняемого эпитетами, относящимися именно к Домачинскому (к этой достойной персоне, построившей три алтаря, которой пожарные распевают серенады под окнами, и жена коего была крестной матерью некоего знамени) и не имеющими никакого отношения к судебному процессу! Подчиняясь логике здравого смысла, я обратил внимание на болезненно дурной вкус Домачинского, позволяющий ему безудержно хвастать убийством «четырех бешеных псов», покусившихся на литр рислинга. Я увидел в этом нечто противоестественное, недопустимое для нормального человека! У меня и в мыслях не было попрекать Домачинского трагической катастрофой; я осуждал его лишь за то, что кровавое, чудовищное убийство получило в его изображении окраску милого пустяка, годного для развлечения гостей не хуже веселого анекдота. Спор идет о хорошем вкусе, и здесь я принципиально, по существу, от начала и до конца расхожусь с истцом и его многоуважаемым адвокатом, который провозгласил перед благосклонной аудиторией убийство, совершенное Домачинским, геройским подвигом, прославившим его перед историей, народом, будущими поколениями и более того — перед всем человечеством…
— Речь шла о нападении замаскированных вооруженных разбойников, против которых был предпринят акт вынужденной обороны, а это, как известно, не противозаконно. В свое время было установлено, что пострадавший не преступил границ обороны!
