Мне снова дали возможность говорить. Я посмотрел на часы и, увидев секундную стрелку, ее быстрый бег в безвыходно замкнутом томительном круге, вдруг вспомнил штамп, что ставят на извещениях о смерти, с изображением сообщающихся конусов, в которых пересыпается песок нашей зыбкой действительности. Все — сыпучий песок. Слова, судебный процесс, доказательства, страсти, судьи… Все — песок… Стрелки показывали без трех минут два. Небо за окном нахмурилось, об оконные стекла бились вихри февральской метели. В глубине зала зажгли газовые рожки, и это придало спектаклю меланхолически-похоронный, театральный вид. Лица стали желтыми и скучающе-унылыми. Уж поздно. Пора было кончать.
Мои последние слова мерцали, словно чадящее пламя коптилки, мерно-ленивой струей поднимающееся вверх, но вдруг раздался грохот, словно разорвалась мина, заложенная в каменоломне. Под сводами зала прокатился мощный взрыв. Судебное представление закончилось сценой из цирковой пантомимы: взорам публики, спокойно провожавшим последнюю ракету фейерверка, представился огненный дождь, осветивший все фосфорическим сиянием.
— Темный невежда Домачинский, превращенный в полубожество стараниями медоточивого адвоката, пропевшего ему торжественный гимн, тешил себя надеждой оставить по себе след более долговечный, чем бронзовый памятник, — предмет восхищения будущих поколений, но отнюдь не моего. Высокое искусство адвоката, возведшее мелкого обывателя Домачинского в патриция, мудреца, праведника, созидателя и поборника добродетелей в одном лице, впервые пало в моих глазах столь низко. Перлы красноречия, рассыпанные в многовековой литературе человечества, самые невероятные метафоры и гиперболы, навеянные изощренной фантазией поэтов, восхвалявших благородных героев, были использованы вкривь и вкось уважаемым доктором Хуго-Хуго. Так, ценой героических усилий юриста, создавшего красочное произведение ораторского искусства, бронзовый бюст Домачинского предназначен стать украшением многолюдной площади, кишащей народом и четвероногими тварями, которые питают слабость к историческим памятникам, служащим отличным местом собачьих остановок; лик Домачинского во славу кровавого насилия осветил нимб праведника вопреки всем критериям нравственности! Восстанавливая перед внутренним взором постыдное происшествие на винограднике, я задаюсь вопросом: неужели каста высокопоставленной черни лишает себя всякой внутренней опоры, потушив в душе последнюю искру стыда, искру святого чувства, которое не позволит падшей женщине взойти на кафедру и, соблюдая церковный ритуал, прочесть своими грешными устами страстную проповедь в защиту чистой веры! Замызганный живодер умер бы от стыда, если бы в его честь, в честь собачьего палача, зазвонили колокола на божьих храмах! Здесь же мы видим, как ложь, умело соединенная с лестью и лукавыми уловками платных ревнителей справедливости, полностью дезориентировала публику, которая ничтоже сумняшеся с энтузиазмом рукоплещет как раз в тех местах, когда заведомая ложь становится особенно наглой! Нет, не будучи ни платным оратором, ни царедворцем, ни подхалимом, ни корыстолюбцем, ни даже льстецом, я не могу примириться с мыслью, что Домачинскому предоставлено право хвастать убийством только потому, что он экспортирует в Персию ночные горшки!
— Ну и здорово отчитал, благослови его Аллах! Слава матери, которая его родила и позолотила уста младенца, дай ему бог доброго здоровья! — заорал кто-то из глубины зала во все горло, будто решив перекричать ветер… Господа Аквацурти-Сарваш-Дальские и Максимирские всполошились, а благородный доктор Атила Ругвай в негодовании крикнул новоявленному бунтовщику:
— Кто это?
— Да это я, уважаемые судьи, вот, извольте видеть! Я-то буду слуга Домачинского и скажу по чести, справедливые слова произнес господин! Ох, уж и прохвост мой барин, чтоб ему ни дна, ни покрышки!
— Я спрашиваю, кто посмел только что кричать?
— Говорю же вам — я, собственной персоной, Перо Крнета! Уж я-то досконально знаю Домачинского и могу сей миг подтвердить, что этакого мошенника давно пора упрятать в кутузку!
— Вон! Немедленно вышвырните его вон отсюда!
Возле Перо Крнеты началась свалка. Сливки общества, эти дорогие конфетки-пралине, не на шутку испугались грубого, неотесанного плебея, и в отаре нарядных овец раздалось тревожное блеяние, словно в душное, натопленное помещение ветер донес грозный запах волка. Голубые песцы, драгоценные браслеты и их хозяйки, получившие изысканное музыкальное образование, пришли в неописуемое волнение, а из коридора, где хлопали двери и шаркали ноги по деревянному полу, долетали вопли Перо Крнеты, требовавшего, чтобы Аллах позолотил мои уста и благословил мать, которая родила честного парня, и взывавшего в отчаянии:
— Да пустите же меня, я ни в чем не виноват! Да здравствует оратор! Молодчина!
