Опять же, ежели у человека, скажем, есть клеть, а в клети литровка самогона, и ежели он эту гадость выпьет, так его иначе и не называют, кроме как пьяной свиньей и сукиным сыном. А какая у мужика жисть на этом свете, уж если по совести говорить? Пусть он своей корове, как госпоже, вымя маслом смазывает, пусть волов причесывает, пусть кобылам клизмы ставит да кадит им под хвост — сам он все одно не хуже скотины лямку тянет! И, скажи, что за доля крестьянская! Золотые слова сказал ваш китаец: если ты думаешь, что литровка самогона чего-нибудь стоит, ошибаешься, дорогой! А ежели человек рассчитывает, что девка не станет сварливой бабой, в дураках останется. Но, между прочим, господин доктор, хочу я свое слово сказать: что сегодня кругом нас творится, так это чистой воды ослиный хоровод, не поймешь, где хвост, где голова! Был у нас один король с пустым рукавом… А попробуй спроси про него что-нибудь — пошлют тебя как миленького далеконько… Ну, где все это человеку в ум взять: вертится он посередке, как глина на гончарном кругу, и все тут… Уж, как бог свят, мечтать не приходится, что земля, и вода, и огонь, и звезды — одним словом, вселенная, как китаец ваш говорит, — твоя. Неровен час на бобах останешься. Кругом одна глупость, обман да война — словом, чума со всех сторон. А только наша бабка мне верно говорить изволила: если какая тварь, хоть пернатая, летающая, бегающая или ползающая зародилась на, свет божий и ходит по нему, переваливаясь с боку на бок, словно утка, значит написано ей на роду подохнуть в один прекрасный день… Конец все равно один: прилетят псы с кровавыми глазищами да со стеклянной пастью и пожрут все как есть.
Господа так и вытряхивают из человека всю душу, какая есть, угнетают его и бьют, а разные там подлецы брешут, будто все в наилучшем порядке находится и идет себе, как в параграфах прописано! А кто, мол, сумлевается, так тот дрянь и его повесить надо! И до чего мы так-то докатимся? Очень справедливо моя покойная бабка говорить изволила: дескать, раскаленное на вас железо с неба, словно дождь, литься будет, голубчики, а уж церкви, ну, так по воздуху сами и полетят, не хуже искр на ветру, и горы туда же, так у нее выходило, огонь и дым изрыгать зачнут, а уж трупы смердеть будут, сил нету! А кругом издохшие ослы, собаки и волы валяться будут. И что бы вы думали? Ну в точности все сбылось, как моя бабка предсказывать изволила. Сидел я, это, в окопе, а снаряды как пошли бить по глине, так тут кто спал, — только за селезенку схватился и отошел на тот свет! Шум поднялся, уж это факт, да только из грязи вовек не выйдет колбаса! Зачался в окопах сущий ад: тут помирают, свист, грохот, а ты знай сиди молчком и взвыть-то по-человечески не моги, поскольку у тебя на рожу намордник напялен! И что может мужик, кроме как оставить в этой самой господской траншее кишки на память? Испорченная почка тоже размякнет, но на этом кровавом завтраке, что преподнесли нам для первого угощения, никому и дела не было, трус ты или нет, мочишься ты под себя или нет. Вперед, мол, давай, форверц, штурм, ура, ура! И бей по чем попало… Угодил мужик, как кур во щи, в эту самую атаку, в штурм, будь он неладен, а уж из рядов ни-ни, ни шагу! А теперь и спрашивается: какая выгода нашему брату от всей этой бойни? Прощения прошу, господин доктор, а только выгода фиговая! Как это китаец золотые сказал слова по-своему, по-ученому: «Развеялись, мол иллюзии!» Эх, до чего ж правильно китаец все подметил: дескать, «победителя над победителями» нечего принимать как есть, потому что он только снаружи «победителем над победителями» выглядит, а под кожей у него такая же кровь течет, как у нас! Снаружи мило, а внутри гнило. Эх, до чего умен! Рассуди-ка своим умом, ведь любой шкуродер в фельдфебели может выбиться, за этим дело не станет, стоит только по вороту тесемочки нашить да три звездочки! А я так скажу: ежели нашего брата, голодранца, приодеть во всякие мундиры, золотом шитые, да саблю длинную, что твой хвост, нацепить — за милую душу сойдет и за генерала…
