На этот раз Францек не стал распространяться об отменных приветах, припасенных им, дьявол побери, для Венеции; он горько сетовал на то, что его вышвырнули из банка; теперь он нанялся бухгалтером к одному таможеннику, от которого мечтает сбежать, заручившись протекцией директора какого-нибудь видного банка, без чего немыслимо устроиться порядочно в этом мире, построенном на лжи, обмане и воровстве. «Дьявол побери! — взывал Францек, — до чего лицемерны люди, все доносят, клевещут, завидуют, и ни у кого не достанет смелости сказать попу — поп, а богу — бог! Кругом одна грязь и продажность. Кажется, что живешь в игорном доме при бардаке!» Наконец он остановился.
— А ты-то как? Говорят, тебя собираются лишить академического звания доктора? Ничего, на всей этой истории, ты, судя по слухам, здорово подработал. Домачинский не поскупился…
— Опомнись! Что ты говоришь? С какой стати Домачинский будет мне платить?
— Слушай, мы ведь с тобой свои люди. Не морочь мне голову, прошу тебя честью. Дьявол побери! Неужели ты думаешь, тебе кто-нибудь поверит, что ты за здорово живешь потащился в тюрьму, когда имел на руках неопровержимые улики против генерального директора! Мы с тобой старые приятели: между нами, сколько ты получил?
— Боже мой, неужели ты веришь, что я получил взятку и только поэтому не передал дело на рассмотрение высшей инстанции?
— А как же? Безусловно. В жизни так не бывает, чтобы человек, имеющий возможность оправдаться, добровольно сел в тюрьму на восемь месяцев! Чудно, ей богу! А потом, отчего бы тебе и не взять деньги? Тебе ведь все равно не избежать было приговора за оскорбление, а это уже само по себе услуга этому мерзавцу. Просто я лишний раз убедился в том, что на свете нет неподкупных! Да ты не злись, пожалуйста, дьявол побери, я тебя не осуждаю, дьявол побери…
— Прости, но, если ты мог поверить, что я взял деньги у Домачинского, нам не о чем разговаривать! Жаль, что мы находимся в кафе, не то ты получил бы по заслугам… А теперь проваливай, и не мешкая!
— Как, ты прогоняешь меня из кафе? Да я здесь такой же хозяин, как и ты! Пошел прочь, старая свинья! Вон!
Последние три слова Францек Любичич выкрикнул так громко, что головы всех посетителей с любопытством повернулись к нам, ожидая нового представления, которое не преминет устроить заядлый скандалист. Этот момент отчетливо запечатлелся в моей памяти. Я чувствовал себя отвратительно. Кровь бросилась мне в лицо, и я задрожал от ярости, словно гадюка. Не очень-то весело быть всеобщим посмешищем и предметом пересудов обывателей, проявляющих ко мне чрезмерный интерес. Все еще держа в руках бамбуковую рамку, в которую была заложена газета со статьей о положительной стороне газовых атак, я точным движением опрокинул на моего друга Францека все чашки и блюдца, которые были на столе, надеясь, что столь решительная форма выражения моих чувств поможет ему наконец понять все, что произошло между нами. Пусть убирается, откуда пришел!
Облитый кофе, водой и чаем, пролившимся из серебряного чайника, свалившегося ему на колени, Любичич Францек поднялся и уверенным боксерским выпадом всадил мне такой удар в левый глаз, что оглушил меня, словно взрывчаткой. Пришел в себя я только в больнице, где и пролежал две недели, пребывая в полной неизвестности относительно судьбы своего глаза. Удар пришелся по белку, и было немало шансов остаться слепым. Ровно тридцать суток меня держали в темной комнате, занавешенной от света плотными шторами, и это были последние спокойные дни, отпущенные жестоким роком, уготовившим мне одни только неприятности.
