Л е о н е. Все это запутано в нас, дорогая моя, добрая Беатрис, невероятно запутано. «Es gibt zwei Stämme der menschlichen Erkenntnis, die vielleicht aus einer gemeinschaftlichen, aber uns unbekannten Wurzel entspringen, nämlich: Sinnlichkeit und Verstand. Durch deren ersten Gegenstände gegeben, durch den zweiten gedacht werden!» Sinnlichkeit und Verstand[135] — яснее никакой Кант не мог определить все это непонятное в нас! Да! À propos[136], Кант! Сегодня вечером я нашел у себя на шкафу хорошее achtundvierziger[137] издание эйлеровой «Механики»! Этот Эйлер со своими дифференциалами видел вещи куда яснее, чем Кант! И это, подумай только, на сорок лет раньше! «Механика» Эйлера впервые издана в Санкт-Петербурге в тысяча семьсот тридцать шестом году! А «Критика», если не ошибаюсь, издана где-то около семьсот восемьдесят девятого года! (В год падения Бастилии! Странная игра судьбы: Лагранж появился на свет в том же году, что и эйлерова механика, — в тридцать шестом!) Да! Что это я хотел сказать? Ах, да! Это абсолютное, математически кристальное было ясно Эйлеру на сорок лет раньше, чем Канту, и Эйлер оказался логичнее и последовательнее: он все Неизвестное выразил формулой! Существенно то, что математика, выражаясь символически, ближе к Неизвестному, чем слово или изображение. Математическая формула может ясно выразить то, что недоступно ни слову, ни изображению, да и музыке, которая в каком-то смысле самая математичная из них. Уметь выражать себя в слове — это артистизм, это уже вопрос искусства, а Кант писал невероятно дилетантски — «auf den Flügeln der Ideen»[138]. Он не умел находить адекватных средств для точного выражения своих понятий, и в этом, именно в этом, Эйлер был последовательнее и выше! И я, чем больше пишу, тем глубже убеждаюсь, что Леонардо да Винчи совершенно прав: точно определить предмет можно только абстрактной математической координацией. Вот в этом-то и состоит мое внутреннее противоречие: вместо того чтобы быть математиком, я занимаюсь живописью. С таким внутренним расколом — может ли человек пойти дальше дилетантизма?
А н г е л и к а. Я не знаю, Леоне, прошу тебя, не думай, что я хочу тебя обидеть, я бы не хотела тебя огорчать, но после вчерашнего нашего разговора я никак не могла отделаться от мысли (я почти всю ночь думала о тебе), я никак не могла отделаться от впечатления, что слова имеют над тобой слишком большую власть! Я не боюсь, все это у тебя суесловие. Ты страшный острослов, и ради какого-нибудь парадокса ты способен зачеркнуть все свои многолетние искания, все искреннее напряжение своих стремлений, ты в состоянии себя скомпрометировать ради одного бонмо! А я за эти семь лет много молчала, и мне это совершенно чуждо — думать ради того, чтобы быть остроумным! «Der Unterschied einer deutlichen Vorstellung von einer undeutlichen ist bloß logisch, betrifft nicht den Inhalt»[139]. А подлинную истину можно постичь только сердцем, Леоне, только сердцем, никак не логикой и не остроумием! Jede Logik ist nur eine Scheinlogik, ein Blendwerk![140]
Л е о н е. Значит, нам остается «доминиканская» qualitas occulta[141]?
А н г е л и к а. Да, qualitas occulta, я не боюсь этого слова! С тех пор как я существую, я воспринимаю жизнь так: в нас существует внешнее и внутреннее. Что находится между ними? Нечто, как ты говоришь, темное и смутное: нервы, мозг, плоть — нечто, что называется нашим субъектом? Некая гнетущая пустота в нашем так называемом субъекте. И все это развивается во времени и в чем-то неведомом, потустороннем. И если ты думаешь, что твоя живопись есть логическое углубление в это потустороннее, нечто вне нашего Я, — ты ошибаешься, Леоне! Разум тут бессилен! Сейчас это называют интуицией, а когда-то называли qualitas occulta! Я не боюсь этих слов!
Л е о н е. Все это попахивает доминиканской серой, Беатрис! Я понимаю, с таким мировоззрением легко жить. Это тысячелетние прописные истины; твоя доминиканская костюмированная иерархия закована в броню; вы как церковное мировоззрение, вы — дилювиальный мастодонт в панцире; вы живете в церковной крепости, в панцире лживых слов: qualitas occulta! А то, что я не материалист в своих полотнах, я решительно отрицаю! Я ощущаю форму по-эвклидовски, по-эллински! И теперь, в эпоху импрессионистической палитры, говорить о конечной истине коленопреклоненно, в доминиканской рясе, склонив голову и перебирая четки — это чистейшая готика! Теперь, в эпоху атеистического символизма, в эпоху бесконечно малых величин, Беатрис, это, по правде говоря, псевдоинтеллигентно…
