Избранное полностью

Л е о н е. Я уже семь лет вынашиваю идею твоего портрета, Беатрис! Сначала я тебя видел в черном, но теперь вижу в этом доминиканском костюме; он тебе необычайно идет, как какой-нибудь придворной даме из треченто[143]! Ты — феодальная дама, я вижу тебя не как доминиканку, а как феодальную даму из треченто; вот так тебя и надо написать! Как быстро идет время, и как невероятно быстро меняются костюмы нашего театра! В таких же, как у тебя, доминиканских одеждах дамы смотрели на турниры, слушали пение трубадуров. Я не хотел бы тебя обидеть, Беатрис, но мысль, что лет через семьсот женские монашеские ордена, возможно, будут носить одежду в стиле Второй империи, эта мысль говорит о том, как в самом деле все на свете относительно и преходяще: и наши костюмы, и наше доминиканское самоуглубление! Через семьсот лет костюмы в стиле Второй империи могут стать столь же архаичными, как феодальные — теперь. А ведь весь импрессионизм родился под сенью изящного светского костюма Второй империи — доживающих свой век кринолинов, токов «а ля Эжени», крошечных шелковых зонтиков ярких тонов.

Этот тихий флирт чужд Ангелике и одновременно близок; она с нескрываемым интересом слушает горячие слова симпатичного ей человека, которого не видела семь лет, и продолжает разглядывать свой портрет, воскрешающий ее молодость.

Входит illustrissimus  Ф а б р и ц и  в сопровождении доктора  З и л ь б е р б р а н д т а. Его превосходительство Титус Андроникус Фабрици, великий жупан в отставке — старый бонвиван; каждый драгоценный волосок его прически виртуозно уложен поперек плешивого черепа, его густые кавалерийские венгерские усы явно подкрашены. Еще стройная и безупречно элегантная фигура с моноклем на старомодном шнурке и розеткой какого-то высокого ордена в петличке, его щегольски выутюженные брюки, его зубы, изящные, холеные руки барина с золотым браслетом и огромной печаткой — все педантично чисто и старчески аккуратно. Это старый эпикуреец, ревниво берегущий каждую минуту своего шестьдесят девятого года. На его левой щеке — рубец от сабельного удара. Доктор богословия и философии Алоизий Зильбербрандт — бывший иезуит, наставник банкирского сына Оливера Глембая. Сухопарое бескровное существо с бледным, незапоминающимся, словно резиновым, лицом скопца, антипатичная, угодливая, лакейская фигура в черной шелковой сутане.

Ф а б р и ц и. А, вы смотрите на свое прошлое, баронесса? Wie die Zeit vergeht, mein lieber Gott![144] Девять лет прошло с тех пор, как написан ваш портрет, а сколько вечеров мы здесь, под этой картиной, говорили о вас в то время, когда вы были, если не ошибаюсь, в Шанхае!

А н г е л и к а. В Гонконге, ваше превосходительство. Я там ровно два года работала в эпидемическом госпитале. У нас было много случаев проказы и тифа. Давно это было, и мне кажется, что все это я видела во сне. В марте исполнилось восемь лет с тех пор, как сделан мой портрет. В этом туалете я была на балу венского Красного креста, а это могло быть примерно в середине февраля. На этом самом балу Иван договорился с Ференци о портрете. Кажется, за восемьсот восемнадцать фунтов! В марте я позировала Ференци, а в июне умер Иван. В июне следующего года я была уже в Гонконге! Очень странное чувство — смотреть вот так на свой собственный портрет, словно видишь себя в волшебном зеркале. Возможно ли, что это в самом деле я? Возможно ли существование в жизни таких расстояний, с которых человек перестает узнавать самого себя?