— Везде неописуемый хаос и лихорадка. Наладить бы жизненные мелочи, как было до войны, и все было бы хорошо. Ведь все дело в повседневных мелочах! Однако положение день ото дня все ухудшается; ей-богу, скоро все рухнет и похоронит глупых и темных обывателей под развалинами. К чертям! Разве я должен удерживать равновесие? Пусть нас завалит! Пропади все пропадом! — Так бредит Кралевич, поднимаясь к себе темным коридором в дождливый полдень и замечая на каждом шагу мелочи, характерные для развала.
С рассветом опять начинается сумасшедшая беготня во всех жилищах. Ищут вещи, которые ночью куда-то пропали, будто их черт унес и спрятал. Нет их и нет! Разыскивают запонки, манжеты, платье, плащи; в спешке криво завязывают галстуки, нервно развязывают и снова завязывают, а часы злобно бьют, грозя опозданием на работу со всеми вытекающими отсюда последствиями, ибо на службе каждая минута расценивается как элемент, необычайно важный для существования государственного строя. Трудно оторваться от теплой постели и погрузиться в мутный поток обыденного, а все-таки нужно! Нужно! Печальные, усталые и угрюмые мужчины, уступая фатальному требованию, уходят на службу, женщины начинают слоняться по кухням при тусклом свете ламп. Сбежало кофе, разбилась чашка, поднялась ссора, слышатся крики и плач. От волнения вздулись жилы, кровь бурлит, мозги дымятся; ругань, грубые проклятья и драка — так начинается день.
Люди расползаются по мрачным муравейникам — конторам, регистратурам, холодным лавкам, где, достойные жалости, будут изнывать до самого обеда. На следующее утро опять начнутся ссоры и бешеная беготня, и так будет продолжаться до изнеможения и забытья в вонючих, кишащих клопами постелях, этих единственных пристанищах забвения и сна. Все это совершенно невыносимо!
На третьем этаже встают муж и жена, безрезультатно проспорившие всю ночь, и действительность им кажется еще более мрачной, нежели вчера. Под утро ими овладел сон, но он не принес успокоения. Проснулись они с неприятным чувством и после ночного перерыва снова сцепились, как скорпионы, чтобы пить кровь и высасывать соки друг у друга, разлагаться и окончательно сгнить. Муж ругает и укоряет жену, она истерично смеется и придирается к прислуге, прислуга грозит уходом и проклинает мелочную барыню. Грызутся, хлопают дверьми и здороваются с проклятиями на устах.
Хозяйка Кралевича второпях обварилась кипятком; ночью от флюса у нее опухла щека. Кралевич, одолеваемый усталостью, не может подняться с постели; он смотрит, как бегут стрелки часов, и знает, что в это время должен быть уже далеко, по очень важному делу, но никак не может встать. Лежит, мучается и слушает, как внизу, у Вркляновых, мать бьет детей и воет старик. Сегодня плохая погода и старик особенно нервно настроен.
У Юришичей — крик и ссора. Жена пришла с ранней мессы усталая, а муж нервничает, потому что завтрак не готов, время же рассчитано до секунды. Госпожа Юришич рассказывает, как ей в церкви мило улыбнулась Лурдская богоматерь (та, что с семью звездами); дочери кажется отвратительным кофе, и все нутро у нее выворачивается при мысли о постылой работе и о том, что нет надежды на собственной яхте отправиться во Флориду. «Их превосходительство» фельдмаршаллейтенант «всю ночь плохо почивали»; они ждут из Вены сына-камергера, вызванного телеграммой; каждую минуту он может прибыть скорым поездом. Генерал в тревоге «ожидают» своего сына, ибо «их превосходительство» уже вчера исповедовались и соборовались по всем правилам церкви, и славный фельдмаршаллейтенант, карпатский победитель, кавалер большого креста Леопольда, вполне «готовы в дальний путь». Остается только погладить и приласкать Лэдику, обняться со своим единственным сыном и отбыть. Жене немке сообщат, что «его превосходительство испустили дух», и «ее превосходительство» в своем кружевном утреннем туалете из приличия вздохнут о «его превосходительстве». Генерал и немка, правда, обедают за одним столом, но уже десять лет не разговаривают; это головы в одинаковой степени упрямые, ограниченные и твердолобые, и их брак — давно уже лишь проформа, так как в высоких сферах бракоразводные дела у генералов рассматриваются как скандал. Итак, генерал ждет сына-камергера, который приедет из Штайнбрика; ницшеанец из первого этажа мечтает о солнечном полдне, потеет и задыхается в галлюцинациях, в то время как мать этого «сверхчеловека» тайком, чтоб он не знал, ставит свечу Матери Божьей у Каменных ворот за его чудодейственное выздоровление.
