Кралевичу удалось познакомиться с пьяницей-агентом, и они начали вместе выпивать, и крепко. Беттельсон долго вел себя сдержанно и хмуро, но постепенно корка замкнутости оттаяла; с каждой бутылкой их отношения становились интимнее. Мозес пил вино большими стаканами и говорил о политике и о еврейской литературе; часто они напивались до потери сознания в грязных закоулках на городских окраинах, где в одну маленькую комнатушку без окон набивается больше двадцати пьянчуг. Вино и водка здесь льются рекой, все провоняло тухлыми яйцами, крысами и потом, чадит керосиновая лампа, а у печки — полураздетые пьяные солдаты с отвратительными бабищами. Все хрипит в какой-то адской горячке, а Кралевич пьет с Мозесом и говорит о доходах «Ха-пе-бе». Долго тянутся эти бесконечные, бессмысленные и грустные ночные пьянки. Потом Кралевич провожает шатающегося Беттельсона домой, на окраину, в другой конец города. Мозес живет за железной дорогой, в стоящем одиноко красном доме, где помещается склад железных бочек, а на заборе полощутся по ветру изорванные афиши и объявления о военном займе. Пустой дом, голые стены магазинов с решетками на окнах, горы черных бочек, стянутых обручами, и американский кегельбан, напоминающий виселицу, — все это походит на театральную декорацию в драме с грабежом и убийством. Кралевич должен проводить Мозеса наверх, под крышу, в его комнатушку; он боится этого дома, потому что чувствует, что здесь когда-то пролилась кровь. Злодейство глядит из всех его черных оконных ям. А на железнодорожных путях грохочут и гудят поезда, тускло светятся зеленые фонари; в темноте шумят и грозят своими ветками высокие тополя, как призраки с поднятыми руками; все здесь зловеще, холодно и отвратительно.
И вот однажды, на рассвете, после пьянки вырвалась наружу долго скрываемая боль и Мозес Беттельсон заплакал.
— Вот как я живу! Должен себе сам и штаны зашить, и лук порезать, и похлебку сварить! Живу, как скотина, и мучаюсь, а он катается в автомобиле! А кто выполняет черную работу? Я или он? Обмеряю покойников, бегаю по городу и пронюхиваю, кто подох, хороню под дождем и снегом, я или
Эти проклятия вырвались у пьяного Беттельсона непроизвольно и послужили толчком, сдвинувшим с места всю лавину его ненависти, которая начала нарастать в озлобленном монологе.
— Как будто он не у меня в руках! Вот! Держу его вот так, и, если сдавлю, околеет, мошенник проклятый! Будто Беттельсон не знает, кто он такой! Никакой он не господин, каким все его считают в этой маленькой провинциальной дыре. Это разбойник! Грабитель! Негодяй! Скотина! Его бы в шею вытолкали, если бы знали так, как я его знаю! Повесили бы его! Не катался бы он в автомобилях и не скупал бы дома! Я сорву с него маску! Я давно его знаю! Уже больше сорока лет! Были вместе в Китае и Индии. Большая мировая фирма «Скелет и К°» скупала там оптом трупы умерших от чумы и холеры и убитых во время восстаний. Рискованное дело, но платили золотом. Мы топили из мертвецов паркетную мазь и поставляли человеческие кости для сахарного производства. Ого, там миллиарды текли! Он тогда где-то в центре Китая провоцировал революции. Был знатоком этого дела. По восемь миллионов трупов в год поставлял лондонскому центру! А когда узнал, что шанхайская полиция его разыскивает за убийство, исчез. И вот вынырнул здесь, у вас, в этом глупом городе; а теперь ходит в мехах и цилиндре, и молодые женщины по нем с ума сходят! А я вот бедный и жалкий! Хотя бы дал мне какую сотнягу, ведь мы же старые коллеги! Платит мне, как собаке! Я просто голодаю!
Несчастный Беттельсон застонал, из глаз его пьяными слезами потекло вино, и началось обычное ненужное славянское излияние чувств, когда все меланхолично плачут. Плачет Кралевич с Беттельсоном, который когда-то в Китае варил мертвецов, травил людей в тропических странах и поставлял человеческие кости для сахарного производства, потом бежал оттуда и забрел к нам на юг, чтобы здесь ощупывать не остывших еще покойников, пьянствовать с нашим журналистом-декадентом и рассказывать ему удивительные истории. Так они плакали долго, ударились уже в пьяную философию о конечном метафизическом всепрощении и примирении, как вдруг Беттельсон неожиданно пришел в ярость.
