Хозяин Царский пригласил в тот вечер тесный круг своих личных друзей на «жаркое и кровяную колбасу»; компания сначала пропустила по рюмочке, потом стала опрокидывать литр за литром и наконец (как у нас водится) в пьяном экстазе начала произносить патриотические тосты. Из посторонних в кабаке оставался только Кралевич, да возле круглого стола у окошка понуро сидел над стаканом вина с содовой водой меланхоличный унтер из пятьдесят третьего полка. Сначала Кралевич не обращал внимания на мерзкие разглагольствования пьяных мясников, но потом болтовня их и пустословие вдруг начали его донимать.
— Их безумие не чепуха, а сущая правда! Эти толстые свиньи говорят истину! Забили тысячи и тысячи живых существ, отправили на бойню множество своих ближних; все это не шутка, не оперетка, а горькая хорватская правда! Кабак этот — такая же глупая правда, как и жаркое из цинично заколотой ими свиньи, а вся наша жизнь — не что иное, как поджаренные людоедами человеческие почки!
Может быть, Кралевич и не реагировал бы так остро на окружающее (как это часто бывало), если бы не был еще с утра так раздражен. По какому-то делу он посетил одно правительственное учреждение и слонялся там по пыльным и темным комнатам, раздумывая об упадке нашего строя, о каторжной жизни и обо всем, что из этого следует. Он ожидал в невзрачной и пустой комнате приема у какого-то чиновника; так же безрезультатно, как он, ждали здесь до него многие поколения, так ничего и не дождавшись. От скуки он начал рассматривать развешанные по стенам распоряжения, толкующие в основном о рационализации бойни, военные плакаты и географические карты. Между прочим, висела там и карта Триединого королевства еще шестьдесят седьмого года издания, посвященная бану Елачичу Бужинскому. «Karte von Croatien und Slavonien entworfen und Sr. Excellenz dem Grafen Jellachich von Buschim k. k. Feldzeugmeister und Banus v. C. u. S. gewidmet»[60]. Загляделся Кралевич на эту карту, висящую в грязной комнате, где пусто и царит серая канцелярская тишина; только чуть слышно, как в забитой трубке газовой лампы попискивает бледный огонек, борющийся со смертью и жадно тянущий кислород. Засмотрелся Кралевич на карту Королевства, и вдруг эта истрепанная полотняная политическая карта с посвящением на немецком языке графу и бану Елачичу показалась ему жуткой мистикой, и его охватил какой-то необъяснимый страх. Кралевичу стало ясно, что несчастная земля между Савой и Дравой висит в воздухе; просто вырван откуда-то клочок земли, брошен сюда, на заплесневевшую стену, и здесь принял искаженный географический облик. А все жизненные артерии этого геополитического тела порваны и убого торчат в направлении Граца и Гекенеса и в сторону Сараева, Будима и Триеста. Печально вьются шоссейные и железные дороги, что протянулись на север через Драву и Дунай, на юг через Саву и Уну и на запад через Сутлу, как рожки околевшей странной улитки, у которой домик — Велебит, а голова — около Земуна. Кто-то разрезал туловище и оборвал все жилы, вырвал из нее кусище мяса, а сосуды сворачиваются и сохнут, как оторванные усики дикого винограда или нервы в открытой ране. Уставился Кралевич на вырванный из тела кусок хорватского мяса, и ясно ему, что все соки из сосудов должны вытечь и жизнь должна умереть в этом обрубке хорватского тела.
— Это такая же падаль и гниль, как и он сам, Любо Кралевич, сотрудник «Хорватского слова», маленький, слепой червячок в мертвом геополитическом организме, что повис в воздухе. Падаль и гниль воняет, а спустя три-четыре столетия какой-нибудь немецкий профессор напишет о Триедином королевстве диссертацию; и будет она концом песни о той великой эпохе, когда было уничтожено полмиллиона наших людей и никто пальцем не шевельнул, чтобы этому воспрепятствовать. Два миллиона глупых червяков погибнет на той падали, и все они погибнут по какой-то особой политической программе, составленной и подписанной в Будапеште и в Загребе, на Марковой площади. Нужно рассеять тьму, перекричать нашу печать, уничтожить клики, протестовать, погибнуть! Это медленное хорватское умирание невыносимо тяжело, будь оно трижды проклято.
Долго рассматривал Кралевич в это утро карту, прибитую к стенке, и размышлял о политических и геополитических аномалиях. Это повергло душу его в мрачное настроение, привело его в уныние и потянуло к вину, что случалось с ним в последнее время все чаще и чаще.
Надо все залить вином — и тот проклятый дом, в котором он живет, и «Ха-пе-бе», с которым борется не на жизнь, а на смерть, и порывы протеста, и желания, — все надо утопить в вине!
