Наш отечественный, доморощенный носитель цилиндра, полностью ослепленный сознанием своего величия и, как правило, стоящий во главе какого-нибудь учреждения, имеет обыкновение рассуждать о себе примерно так: волею семи тысяч докторов различных наук я призван возглавлять отряды славных моих соотечественников как образованнейший и достойнейший их представитель! Все, что я говорил до сегодняшнего дня, было сказано как нельзя более кстати, а в моих научных трудах, опубликованных академией, до сей поры не обнаружено ни единой грамматической ошибки; между тем широко известна изрядная запутанность нашего правописания, претерпевающего изменения буквально каждый сезон, что, бесспорно, свидетельствует о необычайной одаренности той части интеллигенции, увенчанной цилиндрами, которая трудится на поприще орфографии. Я председатель двадцати трех обществ, и добрая фея еще с колыбели предрекла мне стать покровителем и адвокатом, почетным председателем и просто председателем, деятелем, идеологом и прекрасным оратором на похоронах и на открытии памятников, а со временем и самому предстать перед глазами потомков в облике бронзового памятника, который будет украшать один из парков страны. Лицо мое осеняют поля цилиндра, я с гордостью могу сказать, что представляю собой добросовестного налогоплательщика, а перечисление моих гражданских функций занимает четыре строки в книге, где записаны подданные моего отечества, внесшие вперед плату за телефон; я никогда не выдавал векселей и не купил в кредит ни одной банки сардин; всю свою добропорядочную и примерную жизнь я прожил, сообразуясь со своими финансовыми возможностями, не влезая в долги, и не совершил аморальных, гражданских или каких-либо других проступков; на меня никогда не падала тень подозрения в политической неблагонадежности, я был открыт для всех, как торговая книга, являя пример учтивого, воспитанного человека, патриота, прилежного труженика и отменного семьянина, ни разу не позволившего себе переспать ни с кем, кроме своей законной супруги, которую без всякого промедления, в первую же ночь нашего счастливого брака, сделал матерью будущего господина доктора, председателя и носителя цилиндра, выполнив таким образом завет всевышнего — размножать господ докторов и увеличивать по мере сил и возможностей отряд ораторов, достойно выступающих на похоронах великих мира сего и готовых стать еще более могущественными владыками земли, а свои прославленные имена увековечить в названиях улиц и площадей нашей столицы и всех городов грядущей цивилизации.
Позвольте, но, может быть, наш господин доктор, достойный носитель многочисленных чинов и званий, подвижник, готовый сложить голову на бастионах христианства?
Я отвечу вам: этот страстный борец за идеалы добра и справедливости, жрец нашей тысячелетней цивилизации, не более как серая маска на балу докторов, маска еще не сорванная, ибо если ее сорвать, то что обнаружится под ней? Три диплома, тяжба о наследстве, семь научных исследований, в которых маска пыталась доказать, что некоторые проблемы обладают свойством дробиться, делиться и распадаться на новые проблемы, представляющие собой двадцать две жизненные удачи, одну кафедру, даже три кафедры и бесконечную вереницу унылых будничных дней, чередующихся с воскресной скукой, такой же непременной, как и дождь, как и прогулки по ботаническому саду с традиционными золотыми рыбками в бассейне под фонтаном, которыми, сидя на скамье под липой с сигарой в зубах, любуется преуспевающий господин, за свою жизнь, безусловно, совершивший несколько путешествий в большие северные города (будьте уверены — третьим классом, с остановкой в паршивых отелях) и, не запятнав свой путь страстями, увлечениями или, на худой конец, оригинальными вкусами, до гробовой доски оставшийся ординарной маской с сорок вторым номером ботинок, двумя золотыми мостами во рту и ковырянием носа в темных клетушках, где над потертым стульчаком клокочет в баке вода, маской, являющей собой законченный образец серой посредственности среди массы таких же посредственностей, существом, к которому нельзя подступиться с человеческой меркой, ибо оно принадлежит к той допотопной поре, когда подобные ему защищали клыками свое носорожье существование, вопреки всем доводам разума.
