— В Град! Они же оттуда!
Обогнав кортеж, Иржик въехал в ворота, построенные не так давно королем Маттиасом, и возвратил рой в пчельник сада, называемого Королевским{33}.
Так что в пражский Град он прибыл раньше всех по причине того, что взялся изловить и поймал-таки мимолетное счастье.
Когда утром следующего дня королева осведомилась у Иржика, что вынудило его покинуть свиту и мчаться на ее коне вдогонку за пчелиным роем, тот ответил:
— Пчелы — это счастье хозяина дома. Рой летел из Королевского сада. Это от вас убегало счастье. Я поймал его и вернул туда, где ему следует быть!
— У вас верят в такие приметы?
— Мы просто знаем, что так оно и есть. Ведь счастье берет свое начало от соков земли, из трав и цветов!
Королеве пришелся по душе такой ответ.
Леди Бесси выбрала себе покои, из окон которых открывался вид на Прагу. Ставшего ей привычным Неккара здесь не было, но подножие холма, на котором стоял Град, омывала Влтава. Ее пересекал шестнадцатиарочный, как ей объяснили, серого цвета мост{34}, по обоим концам которого стояли красивые башни со стрельчатыми сводами. Под мостом проплывали по течению плоты и суда. У пологого берега вращалось высокое колесо водяной мельницы. Мост соединял три города, расположенные на двух холмах и в прибрежной низине, которую окаймляли холмы, покрытые лесом и виноградниками. Справа вдали высились руины Вышеграда{35}. Над домами и дворцами, над серыми, красными и зелеными крышами монастырей, коллегий и соборов в осеннем небе вырисовывались стройные, высокие башни, увенчанные золочеными шпилями и крестами. Зубчатые стены окружали город с его садами и кладбищами.
— Тот, кто основал Прагу, наверняка был поэтом, — заметила королева.
— Легенда гласит, что основательницей города была женщина, — возразил Иржик, — княгиня Либуше{36}.
— Что означает это имя?
— Оно произошло от старинных слов, означающих милость, любовь.
— Чрезмерной склонностью к любви грешат женщины и поэты.
— У нас говорят: «Не бойся сильно любить, бойся зло сотворить».
— Ваш народ мудр.
Уже свершилась коронация, весьма пышная, как поговаривали в Праге, даже чересчур пышная. Слишком много войск было выстроено во внутреннем дворе Града, слишком много речей было произнесено паном Вацлавом Вилимом из Роупова, словно сословия желали играть первую скрипку, предоставив королю возможность всего лишь подыгрывать. Слишком много говорилось о славных событиях минувших дней, будто это от них, а не от мудрости нынешнего правителя и его советников зависела будущая судьба королевства. Слишком много читалось псалмов и посланий апостолов в храме святого Вита, да и вера эта была не новая, не старая, а какая-то мешанина из обеих. Особенно необдуманным было решение облачить двух старших проповедников пражской консистории, венчавших монарха короной святого Вацлава, в фелони из бархата и дамасского шелка фиолетового цвета, как у католических епископов, да еще окружить их сорока проповедниками в белых одеяниях и стихарях. Помнившим историю пришел на ум пример Иржи, также избранного короля{37}, который для совершения обряда коронации призвал венгерских прелатов. Разве нельзя было, коли уж королева английского происхождения, пригласить по такому случаю англиканских епископов, чья апостольская преемственность неоспорима?
Им возражали, и таких было много, дескать, все это папистские штучки, и теперь-то, мол, в Чехии воцарятся наконец строгие принципы кальвинизма, за которые так радеет старый пан Вацлав Будовец из Будова{38}. Но и ярые блюстители кальвинистской веры вынуждены были признать, что даже их утомил своими бесконечными словоизлияниями силезский немец Абрахам Шульц, непременно желавший устроить все по-своему. Пришлось показать ему книгу законов, чтобы добиться его согласия провести коронацию по старинному обычаю. Но все же он настоял на том, чтобы из обряда опущены были воззвания к святым князьям земли чешской — Вацлаву и Людмиле{39}, а также святым заступникам — Прокопу{40}, Зигмунду, Норберту, Екатерине и другим святым мужьям и святым женам, почитание которых установил сам «отец родины» король Карл IV{41}.
Но как ни верещал своим петушиным голосом доктор Скультетус, не удалось ему помешать обряду посвящения пятерых человек в рыцари святого Вацлава{42}, которое совершил король, сидя перед алтарем с короной над головой.
Не вызвало ничьих нареканий лишь общее песнопение, исполненное под звуки труб и грохот барабанов всеми присутствовавшими в храме в один голос так, что стекла дребезжали. По-латыни и по-чешски славили господа за окончание смуты и воцарение порядка.
