Нидерландцы, да и пфальцские аркебузиры, прошли уже немало городов, стоящих на разных морях и реках, видели Амстердам и Гаагу, Кельн-на-Рейне, Вормс и Ксанти, прелестный Гейдельберг и каменное величие Нюрнберга, но город, который предстал перед ними сейчас, был похож на распустившийся цветок или на влюбленную девушку.
И пфальцские рыцари, и лорды с островов Британии совершенно оторопели от этого зрелища. Им и прежде доводилось слышать о Праге — по великолепию храмов и красоте старинных зданий, а также по количеству собранных здесь сокровищ ее сравнивали с Флоренцией. Другие же говорили, что Прага — город скорее восточный, обилием и плодородием своих садов напоминающий Исфахан. Глядя на встававший перед ним город, король думал о родном Гейдельберге, а королева о своем шотландском Эдинбурге. Объяснение тому было простое — каждый находил в облике Праги то, что ему всего дороже, частицу родины. Прага становилась человеку близкой с первого же взгляда.
Свита неторопливо приближалась к городским воротам у Страговского монастыря. Из всего города, с холмов и из низин доносился перезвон колоколов. Не звонили только на Страгове. Но никто не обратил внимания на эту непочтительность католического духовенства, и лишь немногие знали, что несколько дней назад за стенами монастыря укрылся капитул собора святого Вита, подчинившись требованию директоров, чтобы пробст, настоятель, каноник и другие духовные лица докинули пражский Град прежде, чем туда прибудет протестантский король.
И словно в пику всем господам каноникам встала у страговских ворот толпа числом в добрых полтысячи человек из поденщиков, лодочников, подмастерьев, каменщиков, плотников, батраков с виноградников и землепашцев, собравшихся под багряным прапором с изображением золотой чаши и размахивающих цепами, зазубренными мечами, копьями, сулицами, самострелами и раскрашенными щитами. Они начали было гуситский гимн, но после первых трех слов вперед выступил их гетман Микулаш Дивиш, старший писарь староместского магистрата, в гуситской рубахе и с булавой в руке. Указав на себя, на толпу и на знамя с чашей, он воскликнул зычным голосом:
— Задержитесь, ваше величество! Поглядите на нас! Мы и есть то самое четвертое сословие, о котором никто и знать не хочет! Мы вытащили из погребов и сундуков старое оружие, потому что никто не дал нам нового, чтобы мы могли защищать слово божье, наше славное королевство и тебя, наш избранный король!
Господа директора нахмурились, гневно замахали руками и велели продолжать шествие. Но король выехал из рядов, остановил своего белого коня перед самой толпой и снял шляпу. Тогда вознесся ликующий голос гетмана Микулаша:
— Gaudete omnes, quia vivit rex! — Возрадуемся все, ибо жив и здрав король наш!
После этих слов в толпе снова загомонили, закричали, загремели мечами, сулицами и булавами. Гомон этот перерос в тот воинственный рык, что в давние времена обращал в бегство крестоносцев.
Король сначала развеселился от этих громыхающих и лязгающих звуков, но, быстро поняв, что смех здесь неуместен, снова обрел серьезность и, протянув правую руку гетману Микулашу, громко поблагодарил:
— Gratias! — Благодарю!
Когда же процессия снова двинулась в путь, в третий раз зашумела толпа и послышался чей-то молодой голос:
— Да здравствует четвертое сословие!
От воинственного рыка толпы и вида ржавого крестьянского оружия королеву пробрал озноб. Она поняла, что эти люди нарядились не ради маскарада и не просто так сошлись они под этим алым полотнищем с чашей. Ее перестало лихорадить, только когда ужасный рев заглушили новые приветственные возгласы.
Это выкликали здравицы венценосным супругам на пути от Погоржельца, к Градчанам стоящие под одиннадцатью красно-белыми флагами жители пражского троеградья, вышедшие с хлебом-солью.
Путь был недалекий, но процессия двигалась медленнее, чем за городскими воротами. Причиной тому был поднявшийся под хмурыми небесами злой ветер. Заметались знамена, желтые листья посыпались на свиту, свист и завывания смешались со звоном колоколов собора святого Вита и пронзительным верещанием труб над кровлей градчанской ратуши. Король низко пригнулся к седлу, придерживая левой рукой шляпу с белыми перьями.
И вдруг со стороны градчанской площади вылетел терзаемый ветром, похожий на черный клубок пчелиный рой. Жужжанием своим заглушая шум ветра, он мчался прямо на короля. Фридрих бросил поводья и, защищаясь, вытянул руки.
Кто-то закричал:
— Ловите их! Это счастье покидает Град!
А рой уже пронесся над головой короля.
Иржик вмиг позабыл про всю эту торжественную церемонию и, словно дело было в полях за Хропынью, вскочил на коня, которого вел за каретой королевы, и стиснул ему каблуками бока. Сорвав с головы шляпу, он ринулся за пчелами, которых несло по ветру в сторону Погоржельца. И как некогда ловил бабочек-капустниц на полевых межах, так и теперь промчался он, провожаемый смехом толпы, вслед за пчелиным роем, настиг его, поймал шляпой и зажал ее в руке.
— Куда их теперь? — спросил он невольных зрителей, с удовольствием наблюдавших за необычной охотой.
