— Корниш! — сказал он. — Корниш tábornok! — Я подчиняюсь только генералу Корнишу!
Иржик поскакал к лесу, где находился Корниш. Сзади, за второй линией, стояла тишина. Только вороны каркали над головой. За плотными клубами желтой пыли не видно было дороги. Конь спотыкался о камни. Вдруг тишину разорвал хриплый крик. Иржик остановил коня и обернулся, привстав в стременах… Он был уверен, что этот крик, разнесшийся над равниной, — победный клич мушкетеров Бернарда Турна. Но нет — роты Турна не атаковали, они постыдно ретировались. Некоторые мушкетеры, оборачиваясь, стреляли назад, по сторонам и в землю. Другие просто побросали сошки вместе с мушкетами.
Весь левый фланг королевского войска был смят. Канальи Бернарда Турна беспрепятственно расползались сквозь бреши между ротами и эскадронами второй линии, стоявшей пока еще неподвижно. Бернард бросил поводья и схватился за голову. Медная пушка перед первой линией умолкла.
Иржику во что бы то ни стало нужно было найти полковника Корниша!
Наконец он разыскал его у ограды заповедного леса. Подскакав, Иржик приветствовал венгра поднятой саблей. Полковник Корниш сидел верхом на черном коньке. Сняв шлем, он утирал со лба пот. Иржик передал приказ Турна. Мадьяр задумчиво поглядел на взмокшее лицо Иржика, затем указал пальцем ему на грудь. Теперь Ячменек и сам разглядел, что весь забрызган кровью. Он взмахнул рукой и крикнул:
— Ala sinistra! — Левый фланг!
Корниш понимал латынь. Он добродушно улыбнулся Иржику. Глаза у него были такие же черные, как у его степного конька. Корниш сказал с мадьярским акцентом:
— In profundis…
Что, должно быть, означало — левый фланг испекся, черти его унесли, дело худо.
— Cito, cito![31] — кричал Иржик, хрипя от натуги.
И тут возле Корниша объявился какой-то рыцарь, прекрасный, как девушка, белокурый и голубоглазый, в непомерно больших белых перчатках, — это был герцог Веймарский{113} собственной персоной, который вот уже целый год болтался в Праге и потому был хорошо знаком Иржику. Рыцарь поднял правую руку и торжественно произнес: «Nolo esse Germanus hac, die, ero Hungarus. Maneas tantum nobiscum!» — то есть, что сегодня, в случае если Корниш со своими драгунами не покинет поле боя, он предпочтет считать себя не немцем, а мадьяром.
Но Корниш показал подбородком куда-то в пространство и проблеял козлиным голосом:
— Currunt! — Удирают!
И в ту же минуту исчез.
Куда-то подевался и веймарский герцог, наверное, их обоих поглотило облако пыли.
Вдруг Иржик услышал серебряный звук трубы и крик. Кто-то вопил:
— Ангальт, Ангальт! Vorwärts![32]
Вдоль ограды, размахивая бело-голубым знаменем, мчались без лат, с криками и бряцаньем эскадроны аркебузиров Ангальта-младшего. Они завернули влево и ровными рядами, словно паря над землей, выехали в открытое поле, оказавшись перед шанцем с королевским штандартом, где теперь лежали трупы тех, кто, отступая, упал лицом на землю. Аркебузиры дали залп, и всадники Маррадаса, которыми командовал какой-то другой испанец, спешно ретировались.
— Виктория! — завопил, как пьяный, молодой Ангальт.
Иржик и сам не заметил, как поскакал вместе с ними, с сотнями молодого Христиана, и снова оказался в гуще боя.
Кто-то приказал всадникам остановиться и выровнять ряды. Те остановились, с трудом сдерживая лошадей. И снова атака. Молодой Ангальт, без шлема, белокурый, был далеко впереди. Словно меч врубились эскадроны в пехотные каре. Строй баварцев смешался. Многие попрятались в известковый карьер. Иные удирали, оглашая воздух воплями, словно роженицы. Всадники Ангальта гнали в тыл к лесу толпу пленных. Среди них был даже полковник.
— Виктория! — кричал молодой Ангальт.
В мгновение ока поле усеялось трупами.
Но из рузыньской лощины, как медведи из берлоги, лезли все новые ряды баварцев. Проделывали они это без особого желания. И вылезали так медленно, что казалось, вот-вот упадут и улягутся на землю.
Группы драгун Корниша все же зачернели на мотольском косогоре. И роты мораван быстрым маршем двинулись от леса на подмогу Ангальту-младшему. Наконец-то и молодому Шлику со Штубенфоллом довелось идти в атаку! С ними подъезжали Ангальт-старший, Гогенлоэ и Турн. Они призывали к себе и отдавали распоряжения, приказывали и поощряли, велели бить в барабаны, трубить в трубы и палить из пистолей, мушкетов и медных пушек. Копыта их лошадей попирали живых и мертвых коней и людей, пики и сабли, вымпелы и ружья. Со всех сторон слышались разноязычные проклятья, стоны, брань и вопли, даже можно было расслышать «Мария» и «антихристы». А над всей этой кутерьмой, смрадом и гарью, над кровью и разодранными знаменами светило холодное ноябрьское солнце.
Сцепившись, как олени во время гона, бились бело-голубые с белыми. Бились так долго, что баварцам подошло подкрепление. Так долго, что стала кровоточить рана на груди молодого Ангальта. И все вдруг поняли, что атака отбита и двигаться дальше нет возможности.
Сверкая яркими, как блеск бриллиантов, глазами, слева выехал во главе своих терции великолепный и неистовый Вильгельм Вердуо.
