Винтилэ не спал уже несколько ночей кряду. С тех пор как в архитектурный отдел пришло предложение о строительстве городского театра, мысль о болезни еще больше пугала его. «Что если я не справлюсь?» — спрашивал он себя. Может быть, у меня камни в желчном пузыре. Их можно было бы удалить. И работать дальше. А вдруг врачи скажут, что это не камни? Что же лучше — узнавать или не узнавать? Анишоара зудит не переставая, как комар. От нее не отвяжешься. Может, она и права? Пойду, пожалуй, только для того, чтобы она замолчала. Плохо, когда секретарша сует нос в твои личные дела. И скажу ей: «Я был у врача. Ничего у меня нет», и она замолчит. Скажу ей, что ничего у меня нет, даже если узнаю совсем другое. А дома понятия ни о чем не имеют. Они и не заметили, что я болен. Решено, завтра же пойду к врачу. А сейчас покопаюсь немного в шкафу, наведу в нем порядок. У меня там где-то был разрезальный нож в виде сабли с гравированным эфесом. Я давно его не видел. Нет, займусь этим в другой раз, что то я устал сегодня.
Так он откладывал посещение врача со дня на день, пока однажды ночью не решился наконец: завтра. Он не спал до утра. Оделся по-праздничному, побрился, надел новый галстук. «Как перед смертью», — пришло ему в голову, но он тут же спохватился и трижды прикусил себе язык, как в детстве, чтоб не сбылось.
Уже выходя из-калитки, он увидел в саду Санду, гуляющего под вишнями, запрокинув голову и полуприкрыв глаза. Как юн и красив был он в это ясное весеннее утро. Увидев отца, Санду рассеянно помахал ему рукой.
И тут с улицы вошла Маричика. Она никогда еще не возвращалась в такое время, всегда старалась прийти домой затемно. Она прошла мимо него, вызывающе улыбаясь. Винтилэ застыл на месте, опустив голову. Подошел Санду.
— Что будем делать с ней, отец? — спросил он резко.
— Поговорил бы и ты с ней, сынок. Я уже… — И Винтилэ устало махнул рукой, как бы желая сказать, что все его бесчисленные попытки ни к чему не приводят. Может быть, они, молодые, лучше поймут друг друга.
И ушел. Жалкий, жалкий я человек! Разве я хоть раз пробовал поговорить по-настоящему с Маричикой? Взвалил свою ношу на плечи сына, для меня она, видите ли, была слишком тяжела. И потом, можно себе представить, как он станет с ней разговаривать, этот непонятый гений. А впрочем, кто их знает? Может, они в самом деле поймут друг друга? У них много общего, свой язык, свои понятия. А Санду сейчас, наверно, думает обо мне: «Отец уже не пользуется в наших глазах никаким авторитетом». И станет еще наглей. До врачей ли мне теперь? Решился наконец, оделся, приготовился — и на тебе! А в другой раз я уже не соберусь, это уж точно.
Посетив врача, Винтилэ пришел на работу в еще более подавленном состоянии. Врач оказался скептиком, он видел в своей практике много сложных и тяжелых случаев. Ощупав живот больного, он сказал, что пока ничего не известно, может быть, у него камни, может быть, просто воспаление, а может быть, и кое-что похуже. Следует провести ряд анализов и рентгеноскопию, хотя и они, говоря по совести, не всегда могут полностью прояснить положение. Вот если бы его оперировать, тогда можно было бы с большей вероятностью определить болезнь, хотя лично ему известны случаи, когда и после того, как больного разрезали, мнения врачей расходятся. Хирург одного мнения, а биопсия показывает совсем другое. Бывает, что ожидаемые метастазы не наступают еще много лет, но бывает, к сожалению, и наоборот, когда вполне хорошее состояние больного вдруг оборачивается метастазами. Болезнь, которой опасается господин архитектор, находится, можно сказать, в руках божьих или дьяволовых, а он, как врач, может только сказать, что цвет кожи пациента не свидетельствует о раке, хотя боли подозрительны, но и они, конечно, еще ничего не означают, поскольку известны случаи рака, когда боль вовсе не является показательным симптомом. При всех обстоятельствах нужно ложиться в больницу, где его основательно обследуют, после чего поставят диагноз с большей или меньшей степенью вероятности, но полная уверенность, надо признаться, никогда не гарантирована, по крайней мере до тех пор, пока человека не разрежут, как арбуз.
