Нет, в больницу он не ляжет. И не станет заниматься анализами и снимками ради каких-то приблизительных результатов. Он будет работать. В его случае это единственный способ ничего больше не чувствовать или, по меньшей мере, не чувствовать резких болей. Только работа имеет еще какой-то смысл. Дома он, как идол, сидел во главе стола, окруженный равнодушными домочадцами. Даже Лилиана, которая не в пример Магде в течение двадцати лет, проведенных в их семье после смерти мужа, была постоянно к нему трогательно внимательна, бесшумно и не напоказ, даже она сейчас отдалилась от него и словно не замечала его присутствия. Так же, как и я был всегда далек от нее, подумал Винтилэ и еще ниже опустил голову. Перед ним лежал чертеж, нанесенный красным и синим цветом, но он никак не мог вспомнить, что это за чертеж, хотя сам вчера, кажется, перед окончанием работы положил его на стол, чтобы сразу же с утра приняться за дело. А теперь он не помнил, да и не хотел вспоминать, что именно его так заинтересовало. Позже, чуть позже. Ну вот, он снова теряет время. Хотя, что значат эти несколько минут, после того как он битый час проторчал у доктора? Есть ли в них какой-то смысл? Да, здесь они имеют смысл. Могли бы иметь смысл. После смерти у него будет уйма времени, кто знает сколько именно. Что за глупость, кто потом считает время? Даже его дети не станут считать, сколько лет прошло после его смерти. Может быть, переезд в Бухарест изменил бы жизнь к лучшему. А может, в Бухаресте еще сильнее дал бы о себе знать тот, кого лучше не упоминать с утра.
Анишоара вошла в кабинет, как всегда, быстро и тихо. Четвертый год она была его секретаршей, и впервые за все время начальник опоздал на работу. Она сразу все поняла. Винтилэ сидел прямо, опустив глаза, но глядя совсем не в чертеж. Графин был полон, он забыл полить свои цветы. Он поднимает глаза, большие, расширенные, близорукие. Губы у него дрожат, но он этого не замечает, не пытается унять дрожь. Пальцы не слушаются его, карандаш выскальзывает и теряется среди бумаг.
Анишоара быстро обходит стол, становится у него за спиной, как она всегда это делала, когда ей нужно было вытряхнуть пепельницу, стоявшую перед ним.
— Что сказал врач?
— Ничего. Он ничего не знает и не будет знать даже после того, как я сделаю бог знает сколько анализов и снимков.
Впервые Винтилэ смотрит ей прямо в глаза. Впервые Анишоара чувствует, как слаб, как беспомощен ее начальник, как он доверяется ей, просит у нее помощи, как он безоружен и растерян.
— Ничего страшного, — говорит она горячо, заглядывая в глубь его испуганных глаз. — Вы уж мне поверьте. У вас совсем не то, что вы думаете. Ту болезнь я знаю, ею у меня болели отец и свекровь. Ту болезнь я распознаю среди тысячи других. А у вас совсем другое, я всегда это знала, я только хотела, чтобы вас врач успокоил, да ни в чем они, видать, толком не разбираются. Пошлите их всех к черту, они понятия ни о чем не имеют! Ни один ничего не знает. Я вам верней сказать могу, потому что я знаю вас давно. Ничего у вас нет! Спазмы в желудке, вот что! У меня это тоже было!
Винтилэ не сводит с нее испуганных глаз. Губы у него еще дрожат, но ее бессвязные слова и горячая уверенность понемногу успокаивают его.
Анишоара испытывает непреодолимое желание успокоить его сейчас, немедленно, пока он еще позволяет себя утешать. Она вдруг берет его голову в руки и прижимается губами к его дрожащим губам. Она чувствует, какие они у него жаркие, безвольно растерянные. И не может, не может оторваться от них.
Две руки резко отталкивают ее. Прикрыв рот платком, Винтилэ поднимается, проходит мимо нее, останавливается у окна. Анишоара, как ящерица, выскальзывает из кабинета.
— Послушай, Вики, — говорит она машинистке, — если меня позовет шеф, зайди ты к нему. Мне нужно спуститься в архив, найти для него кое-что. Может быть, задержусь.
Времени для сна совсем не осталось. Маричика приняла душ, подкрасилась и ушла. Предстояла встреча с друзьями и экскурсия. В этот день с ней приключилось такое, что огорчило, возмутило и вывело ее из себя, — ее, уверенную в своем полном равнодушии к происходящему. Я невозмутима, говорила она себе, я знаю цену жизни и знаю, что ничего нет на свете, из-за чего стоило бы радоваться или огорчаться. А если я время от времени и срываюсь дома, то это скорее ради забавы, для того, чтобы увидеть их испуганные физиономии. Меня уже ничем и никогда не поразишь. Ничем. Пусть хоть прибудут инопланетяне на летающих тарелках, пусть они хоть весь мир вверх дном перевернут — я и не замечу перемены. Разве среди них нет таких же завистников, честолюбцев, лжецов? Разве они не спят вместе и не размножаются? Потому-то я и поступаю так, как мне хочется. И если я могу доставить себе удовольствие на десять минут, то я так и делаю и считаю при этом, что выгадала в жизни десять минут. И так она проходит слишком быстро или, быть может, слишком медленно.
