— Жак, — говорю я, — налей мне стакан сока!
— Сейчас, господин! — Зубы черного Жака блестят как перламутровые, и я думаю, что это от фруктов: Жак редко ест мясо.
— Ты до каких пор будешь называть меня «господин»? Ведь мы договорились, что ты будешь звать меня «друг»?
Не знаю, с каким цветком можно сравнить улыбку Жака. Навряд ли есть такой цветок. Представьте себе человека, который до вчерашнего дня не имел ничего, а, сегодня владеет всем миром. До вчерашнего дня этот бульвар был неприкосновенной «авеню» акционеров из «Месажери Африкен», и, если Жаку и случалось пройти по нему с какой-нибудь ношей на спине, он чувствовал себя незваным чужеземцем, попавшим не по своей воле в жестокую и враждебную страну. А сейчас этот нарядный бульвар принадлежит ему так же, как солнце, как знойный воздух, которым он дышит, а сеньоры из «Месажери Африкен» и «Сосьете де Бамако», которые еще появляются тут и там, — чужеземцы, незваные гости, спешно складывающие свои чемоданы. Поэтому улыбка Жака — улыбка человека, который вчера не имел ничего, а сегодня владеет всем миром.
— Это дурная привычка — называть господином своего друга.
Я сержусь и единым духом выпиваю холодный апельсиновый сок. Разумеется, я не сержусь, а только выражаю свое огорчение. Я кладу монету на полированный прилавок и спешу скорее убраться, пока Жак не налил мне второй стакан. За второй стакан он ни за что не захочет взять с меня деньги. И я спешу куда-нибудь удрать из-под его навеса прежде, чем он нажмет ручку огромного цилиндрического сифона.
Я чувствую его взгляд на своей спине — неудержимый поток бурного восторга и суеверного обожания с примесью легкой грусти. Грусть относится ко второму стакану, которого я никогда не выпиваю.
Да, серое, пепельное небо пышет невыносимым жаром на белые здания с плоскими крышами, выстроившиеся, как солдаты, по всему бульвару Свободы, и на серые глиняные хижины, хаотично разбросанные, словно их разметал самум, — на весь этот маленький тропический мир. Под раскаленным свинцовым куполом мучительно душно, поэтому пешеходы-европейцы редкость на бульваре, несмотря на тени от похожих на свечи пальм и разноцветные солнечные навесы. Местный народ — туареги, бена, мавританцы — не чувствует духоты, да и палящее солнце не производит на них особого впечатления. Им хорошо, как хорошо рыбам в прохладных водах Нигера, ибисам и фламинго — в его тучной пойме. Они на своей земле, а на своей земле любой человек чувствует себя хорошо.
Я протягиваю руку в темноте и нажимаю кнопку настольной лампы. Комната наполняется зеленоватым светом. Моя коробочка — самая лучшая в «Отель де пальм»! — словно потонула в светло-зеленой морской глубине. Так мне кажется, хотя я никогда не нырял глубоко. У нас в северной Болгарии реки мелкие, нырять некуда. А здесь вода полноводного Нигера какая-то особенно плотная, «густая» и не очень гостеприимная — кишит хищниками всех размеров. Встреча с этими гадами не всегда приятна и безопасна, и поэтому пловцы избегают нырять глубоко. Но мне кажется, что я попал в какие-то глубины, на речное или на морское дно — так зелено и невообразимо тихо в моей комнате.
Я ищу глазами термометр, солидный термометр, укрепленный на дощечке эбенового дерева, с двумя шкалами — Цельсия и Реомюра. Дама в смешном длинном платье и в широкополой соломенной шляпе ступила ножкой на шкалу Цельсия и кокетливо кому-то улыбается. В те дни, когда я был здоров, мне все казалось, что дама улыбается не к о м у-т о, а именно м н е. Я старался представить себе ее ноги под длинной юбкой, закрывшей их до самых ступней, но больше смотрел ей в лицо — красивое вызывающее лицо южного типа. С ним ассоциировались темно-зеленые южные виноградники, южное вино и много других приятных вещей. Что-то близкое моему сердцу было в этой даме — немного задорное, немного вульгарное, и поэтому я очень радовался, когда она устремляла на меня кокетливый взгляд.
А над шкалой Реомюра ухмыляющийся шимпанзе держит в косматых руках спелый банан. Обе фигуры выжжены. Обозначены только контуры, но я могу представить себе и краски. Платье на даме белое, муслиновое, словно она одета в белые облачка, ее шляпа небесно-синяя, украшенная желтыми цветами. Глаза у нее то черные, то синие, но губы всегда карминовые. Шерсть у шимпанзе коричневая, почти черная, а банан, который обезьяна держит в руках, зрело-желтый, янтарно-желтый. Красотка и бесстыжий шимпанзе — вот так термометр!
На шимпанзе я вовсе не обращал внимания, даже в те дни, когда был вполне здоров. Ко всем чертям проклятую обезьяну, думал я, пускай здесь распоряжается дама в соломенной шляпе! Если обезьяна ей мешает, раздражает ее своим красным задом, я вышибу ее отсюда пинком! Никогда никому я не давал пинка, но в глубине души знал, что способен на это. Знал даже, что делал нечто подобное, и в том, что я про это знал, состояло мое несчастье. Но в дни, когда я не думал о том, что было, я все равно смотрел на шимпанзе со злостью. Я мерил его взглядом и скрежетал зубами, как будто он и вправду был живой и держал в руках настоящий банан.
