Она вскинула обнаженные до локтей руки, поправляя синий ситцевый платок, сползший ей на лоб и закрывший непослушный завиток, уже не такой иссиня-черный, как несколько лет назад. Платок был окаймлен бисером, красным, как искры, летящие от сухой дубовой головни, он блестел на солнце, словно прозрачные капельки разбрызганного малинового сока.
Но бай Станчо не успел заметить их блеска, потому что вскинутые руки, обнаженные до локтей, вдруг подняли ее груди, и они обозначились под тонкой белой рубашкой, словно два подсолнуха. Бай Станчо посветлел, будто на него повеяло живительным лесным ветерком, пощипал двумя пальцами ус, но, вспомнив о чем-то на миг выскочившем у него из головы, тут же нахмурился.
— Тебе Илчо нужен? — спросила тетя. Это было первое, что могло прийти ей в голову. Бригадиру полеводческой бригады понадобился партийный секретарь — обычное дело. — Илчо нету, — сказала она. Веселые нотки в ее голосе словно бы говорили: «Его нету, и откуда ему быть дома, ведь он большой человек, партийный секретарь!» — Илчо уехал в город на конференцию. Он тебе очень нужен?
Бай Станчо почесал в затылке, посопел сердито по привычке и уставился на липу, свесившую ветви над крыльцом. Липа цвела золотым цветом, наполняя воздух сладким, дурманящим ароматом. Тетя, наверное, вдыхала этот запах полной грудью, а бай Станчо, надо думать, уставился на дерево, чтобы ему не лезло в глаза кое-что другое: боялся, как бы опять не выскочила из головы та забота, что язвила его, как шершень, всю дорогу до этого дома.
— Я пришел не к Илчо, — сказал он.
— Смотри-ка! — засмеялась тетя.
— Я пришел к Эмилияну, он мне нужен.
— Ах вот оно что, — сказала тетя, кажется еще не вполне уразумев, что именно меня хочет видеть бай Станчо.
Признаться, и я удивился. Я с удовольствием любовался из окна на этих крепких, цветущих людей, но дело принимало серьезный оборот. Я проводил в селе вторую неделю отпуска, и за это время бай Станчо ни разу про меня не вспомнил, а сейчас прибежал чуть не высунув язык — я ему потребовался. Зачем бы ему геология?
— Я здесь, бай Станчо! — крикнул я. — У тебя срочное дело?
— Срочное, мало сказать срочное… — И бай Станчо махнул рукой — видно, не мог подобрать подходящего слова.
Только я вышел на крыльцо, он тут же, ничего не сказав, схватил меня за руку и потащил на улицу.
— Куда уводишь парня? — крикнула нам вслед тетя.
— На Марину лужу, туда, где была Марина лужа! — ответил, не оборачиваясь, бай Станчо.
Когда мы вышли на улицу, он отпустил мою руку и перевел дух. Здесь не было ни теток, ни платков, ни подсолнухов, которые могли бы отвлекать его и мешать деловому разговору.
— Милчо, — сказал он (односельчане почти все звали меня Милчо), — сейчас, сынок, я отведу тебя на то место, где до полудня текла Марина лужа. Потому что теперь Мариной лужи там нету.
Я нагнулся к нему — проверить, не пахнет ли от него ракией. Еще с детства я помнил, что он имел слабость к спиртному.
— Ты не думай, что я ума решился, я дело говорю! — рассердился бай Станчо. Он был самолюбивый человек, к тому же бригадир и не терпел насмешек.
— Как это ее нету? — спросил я. Никогда я не любил глупых шуток. Пускай бай Станчо старше меня на двадцать лет, это все равно не дает ему права тащить меня за руку, как малое дитя, и говорить мне всякую чепуху.
— Вот так — нету! — пожал плечами бай Станчо. — Ушла. За какой-нибудь час. Я послал своих людей на поливку — ведь речка протекает как раз между моим полем и полем второй полеводческой бригады. Была ихняя очередь поливать, но они все мешкали. Я и говорю своим: «Ну-ка, обгоните их! Пока они раскачиваются, мы напоим хотя бы четверть поля!» Так я им сказал, а сам сел под Цонковым вязом и закурил трубку. На душе у меня было отрадно: сделаешь земле добро, и она в долгу не останется. Эту науку я знаю от отца, а он от своего отца. Выкурил я полтрубки, гляжу, бегут ко мне мои люди, которых я послал пустить воду. Чего-то кричат, руками машут, зовут меня…
Она была неширокая — женщина могла через нее перепрыгнуть, приподнят юбку; и неглубокая — помнится, в самых затененных бочагах вода редко доходила мне до плеч; и недлинная — не больше двадцати километров. Ее бассейн состоял из нескольких извилистых ручьев, пересыхавших в первую же летнюю жару. Такой была наша Марина лужа.
Но она обладала одним качеством, каким не может похвалиться ни одна из рек в нашем районе, околии и даже округе. Самым чудесным изо всех чудесных качеств в мире — постоянством… Именно постоянством.
Много ли стоит река, которая весной ревет, как буря, широкая, полноводная, буйная, а летом до того пересыхает, что становится похожа на жалкий ручеек. Польза от такой реки невелика.
И отдаленно не напоминала ревущую грохочущую бурю наша узкая и мелкая Марина лужа! Какой она была весной или поздней осенью во время больших дождей, такой она оставалась и в самые душные августовские дни, в зной и в засуху. Скромная подружка людей и земли, всегда постоянная и ровная в своих чувствах.
