Я его ненавидел. Из-за него мне все время приходилось себя сдерживать, обуздывать, не выходить в своих экспериментах за рамки б е с с п о р н о г о, б е з у с л о в н о реального. Он хотел иметь под своим знаменем опытных, но остепенившихся бойцов. Я стремился к далям, а он заслонял от меня и то, до чего можно было добросить камень. Во всяком случае, я был не из тех, кто мог примириться с этой вечно торчавшей передо мной спиной; в моих жилах текла кровь учителя, моего отца, я вытащил Марину лужу из ее укрытия, я крутил колесо бура при пятидесяти градусах мороза, мои руки нащупали начало нескольких рудоносных жил. И наконец, можно послать ко всем чертям ограниченного руководителя во имя великого Б л а г а. Ограниченный руководитель бесконечно удлиняет путь к великому Б л а г у, потому что он боится фронтального наступления, стремительного широкого шага. Он ходит вокруг да около, прислушивается, присматривается, выжидает, пока людям вообще не надоест думать о том Б л а г е, которое вырисовывается в далях — величественное, изумительное, как пирамида Хеопса. Вот такие руководители, как мой начальник, заслоняют своими спинами эту пирамиду, мешают людям устремляться к ней, нестись к ее подступам на крыльях Икара, приведенных в движение атомным топливом… К чертям такого руководителя! Не один раз, а тысячу раз нужно убрать его с дороги или хотя бы отшвырнуть на обочину!
Но он меня любил, и это было ужасно, даже отвратительно. Его всегда усталые глаза с опухшими красными веками улыбались мне по-дружески, когда я входил к нему в кабинет, и он усаживал меня в самое удобное кресло, просил чувствовать себя как дома. Он молча выслушивал мои протесты, мои контрпредложения, мои гипотезы, одобрительно кивал, улыбался. А дотом говорил, что я чудесный человек, великолепный человек, но опасный, черт побери, и что если не отпилить острой пилой некоторые мои привычки и черты характера и не вырвать клещами некоторые мои увлечения, то жаль будет моих способностей, моего таланта и тех денег, которые потратило на меня государство, чтобы сделать из меня человека…
Он не понимал, этот руководитель с заплывшей жиром спиной и желтыми мешочками под глазами, с палеозойскими принципами и методами работы, — он не понимал, не догадывался, что я его ненавижу, что я неотступно слежу за ним, что я жду с в о е г о часа.
Магдалена… Веселый домик в виноградниках, мимо которого мчится поезд. Мне было тогда не до этих воспоминаний, у меня были более серьезные заботы; передо мной стояли важные задачи.
Надо было подкормить завод медью: не хватало руды, цеха работали не на полную мощность, производство было частично заморожено. Правительство забило тревогу, министр поднял на ноги наш институт. Надо было в минимальные сроки, в ничтожно малые сроки найти новые месторождения меди.
Мы бросились на поиски — лазили по горам, спускались в котловины, а потом заперлись на несколько суток в своих кабинетах и разработали проекты, которые должны были утверждаться на дирекции. Вечером, накануне представления проектов, Петр Иванов, мой начальник, вдруг совершенно неожиданно позвонил мне по телефону.
— Если не спешишь, зайди ко мне! — пробубнил он в трубку.
— Ладно, — сказал я. — Спешу, но зайду на минутку.
Он вытащил из ящика своего стола коробку дешевых шоколадных конфет, молча предложил мне, а потом убрал коробку обратно в ящик.
— Вот мой проект, — сказал он и показал рукой на стол, вокруг которого мы собирались на совещаниях. На зеленом сукне были в беспорядке разбросаны напечатанные на машинке листки, чертежи, топографические карты, справочники в пожелтевших переплетах. Эти справочники выглядели такими жалкими, они напоминали старость, ушедшее время, отжившие представления. — Это мой проект, — повторил он. — Садись, знакомься, будут замечания — выкладывай. Я послушаю!
Он устроился поудобней в кресле, вытянул ноги и шумно зевнул. Минуту спустя он уже тихонько посапывал. Щеки у него отвисли, лицо стало похоже на серый сморщенный футбольный мяч, из которого выпустили воздух.
В его разработке была логика, точность, академическая законченность, но проект страдал одним большим недостатком: автор его не был знаком с новыми геофизическими и радиометрическими методами разведки. Я набросал грубую схему в уме. Если бы сделать в его проекте поправки, используя эти методы, то район, который он наметил для опробования, передвинулся бы примерно до границы района, намеченного мною.
— У тебя есть замечания? — вдруг услышал я за спиной его усталый бас.
— Замечания? — переспросил я и помолчал. Потом встал, потянулся и зевнул. — Может быть, и есть кое-какие ошибки, — сказал я, — сейчас мне трудно сосредоточиться, я очень устал. Завтра, на заседании… — Я еще раз зевнул и пошел к двери, «Завтра на заседании, — усмехнулся я про себя, — ты загремишь, палеозойская окаменелость, и не будешь больше мне мешать, и я не буду себя чувствовать как стреноженный конь».
