В таком приподнятом и воинственном настроении я гнал свой «виллис». Погода была жаркая, душная, от размякшего асфальта пахло дегтем. Поэтому, когда я подъехал к дому отдыха текстильщиков — веселой пестрой конфетной коробочке, — окруженному полянами и акациями, я остановил машину в тени, закурил сигарету и пошел к нему по широкой мощеной дорожке, чтобы напиться и полескать себе на лицо холодной водой.
Она сидела у чешмы на белой крашеной скамейке и читала книгу. Над нею, до самых ее плеч, спускались тонкие ветви зеленой развесистой ивы, у ствола которой стояла скамейка. Женщина с книгой, дерево, фонтанчик с водой, струящейся из четырех трубок, — все это было пошло: старомодная картинка, лубочная живопись. Во мне кипела злость, мне было не до болтовни с женщинами, которые тратят время на сентиментальные книжки. Я даже хотел притвориться невежей и не поздороваться, не сказать обычного «добрый день». Я был отравлен этими педантами с их «очевидными» признаками и «бесспорными» доказательствами. Ко всем чертям их! Подождите, еще пробьет мой час, еще сойдутся мои стрелки на цифре двенадцать! Я не знал, что решит директор в последний момент. Я слышал, что больная печень развивает в людях скептицизм. А женщина тем временем подняла голову и уставилась на меня. Есть женщины, которые нарочно сидят на скамейке у чешмы, чтобы истомленный жаждой прохожий сказал им: «Добрый день!»
— Добрый день!
Но сказал ли я это вслух, одному богу известно. Может быть, я ничего не сказал. Может быть, я и хотел сказать, но из этого ничего не вышло.
Женщина вдруг как по команде поднялась со скамейки, и левая рука ее так же, как когда-то, медленно опустилась вниз.
— Здравствуй, — сказала она тихо и, как мне показалось, смущенно.
И протянула мне руку.
— О, — сказал я, — какая неожиданность!
Мы стояли рука в руке и были похожи на влюбленных из сентиментального романа. Она была в белом платье, с открытыми плечами и руками.
— Какой мировой женщиной ты стала! — не утерпел я.
И в этот миг мы оба, видимо, вспомнили о чем-то, потому что я улыбнулся (наверное, лукаво), а она густо покраснела и отвела взгляд. Это воспоминание явно не было ей неприятным; хотя она смотрела в сторону, я заметил, что глаза ее блестят, что они смеются. Раньше ее глаза не умели, не осмеливались так смеяться.
Те, кому надо от меня «очевидных» признаков и «бесспорных» доказательств, могут обождать несколько часов. Пускай катятся ко всем чертям! В конце концов, истекал всего лишь шестой день срока, оставался еще седьмой.
Домик в веселом винограднике стоял перед моими глазами, он напоминал мне о солнечном плато, о маках, об упоительном запахе богородицыной травы, полыни и цветущей бузины.
Вот что я узнал, пока мы сидели на примятой траве в редкой тени акаций.
Выйдя замуж, она уехала вместе с мужем в город, в окружной центр, где он поступил кассиром на большой завод, изготовлявший овощные консервы и мясные полуфабрикаты. Вскоре она обнаружила, что ее супруг ворует и мошенничает, и заявила, что, если он не бросит такие дела, она непременно сообщит о нем куда следует. Он рассвирепел и в бешенстве ударил ее ногой в живот, а она была уже беременной. Ей сделали аборт в больнице, и она едва не умерла. Хотя ее и спасли, но теперь не известно, сможет ли она когда-нибудь испытать радость материнства. Она сняла себе квартиру и стала жить одна — и не мужняя жена, и не разведенная, а потом сдружилась с одним учителем вечерней гимназии и решила подать на развод.
Помнится, поспешность была не в ее характере. Она дожидалась, пока все утрясется, встанет на свои места. Ждала, пока закончится следствие по делу о хищениях, о которых в свое время сообщила в партийную организацию и прокурору. Итак, кассира посадили в тюрьму на три года, но дело о разводе решили не в ее пользу. Какие-то свидетели доказали, что она якобы «гуляла» с учителем, еще живя с мужем. Поэтому ей не дали развода. Ее объявили непорядочной женщиной. Учителя наказали, перевели в другой город, но по всему было видно, что он и сам был рад улизнуть; в том городе он задержался всего на два месяца, а потом исчез, и ни она, ни их общие знакомые не знали, куда он делся.
Таким был ее старт на беговой дорожке жизни — с неожиданными препятствиями с самого начала.
А потом она поступила в текстильный техникум, закончила его с отличием, приехала в Софию и стала работать на заводе «Текстильная звезда». Один инженер, пожилой холостяк, серьезный мужчина, сделал ей предложение. И она согласилась, потому что ей не приходилось выбирать — в ее личном деле было черным по белому записано, что ее оставил муж, потому что она «находилась в незаконной внебрачной связи». Женщина с подобным ярлыком не могла позволить себе роскошь выбирать, колебаться, отказывать, даже если претендент на ее руку перешагнул за пятьдесят…
