В другой раз спор начинала теща. Одинокая вдова, она жила на хуторе, а когда выдавалась свободная минутка и попутная телега до села, — а их стало нынче как будто больше и подсесть не возбранялось, не то что при господине Эндре, — время от времени наведывалась в церковь, как то имеют обыкновение старые женщины, никогда не снимающие траура. Из церкви — если не от попа, так от других старух — она приносила домой самые невероятные слухи. Что, мол, эти коммунисты с их порядками добром не кончат, что господь бог их долго терпеть не станет и все придет к тому, что вернутся прежние господа. Да они и впрямь возвращаются. Вот уже приехал домой господин Чатари, вернулся графский управляющий, и поговаривают, что со дня на день должен быть и сам господин Эндре.
Что касается Габора Барна, то он, уйдя с головой в дела и думы, принесенные новым строем, почти не вспоминал об Эндре Келемене, а если и вспоминал, то лишь как о чем-то давно минувшем. Жил, дескать, когда-то барин, наш хозяин, а теперь его и след простыл; может, и на свете нет, канул в необъятный мир и исчез, как и многие до него. Правда, кое-кто из прежних господ действительно возвратился, вернулся домой и Чатари-младший и даже судится с батраками из-за своей земли. Но заходить в своих мыслях дальше Габор отказывался. Он не мог себе даже представить, чтобы сюда, на хутор, сбереженный и возрожденный к жизни их, батраков, стараниями, когда-нибудь вновь может вернуться своенравный хозяин, господин Эндре. Свобода — чувство столь великое и прекрасное, что, раз вкусив его, человек, кто бы он ни был, уже не в силах себе представить, как можно снова надеть на шею старое ярмо.
В те дни по всей стране гудело, катилось от села к селу: «Землю назад не отдадим!» И когда Габор Барна думал об этих словах, все в нем откликалось на них: «Не отдадим! Ни земли, ни хутора, ни школы, ни клуба, ни свободы — ничего не отдадим!»
Но вот однажды, поздней осенью 1945 года, когда все хуторяне трудились в поле, занятые осенними работами и уборкой кукурузы, на околице притихшего хутора появился прохожий в городской, но довольно потрепанной одежде и направился прямо к бывшему господскому дому. Его мало кто приметил, а если и приметил, то не обратил внимания — жены батраков нынче уже не сидели сложа руки у своих дверей, как прежде, а занимались делом, кто по хозяйству, кто в поле. Прохожий, видимо неплохо ориентируясь в этих краях, подошел к крыльцу, соскоблил с сапог налипшую грязь и, поднявшись по довольно грязной лестнице, нерешительно, даже боязливо, переступил порог открытой настежь входной двери. В сенях, оглядевшись, он шагнул к двери, ведущей в левую половину дома. Нажал на ручку. Дверь была не заперта, и Эндре Келемен — а это был он — вошел в комнату. Комната, когда-то служившая ему конторой, стала как будто просторнее. Первое, с чем он встретился глазами, был зоркий и проницательный взгляд — с портрета на стене на него смотрел Ленин. По бокам — лозунги. Среди них яркими буквами: «Землю назад не отдадим!»
Вошедший в ужасе попятился, точно вор. Справа, из бывшей столовой доносился не то шелест, не то шепот. Он приоткрыл дверь и остановился на пороге. Перед ним на самых разных, высоких и маленьких стульях, табуретках, скамейках, склонив головенки над тетрадями, сидели дети. Усердно, время от времени помогая себе языком, они писали под диктовку учителя. На скрип двери головы детей, как по команде, повернулись, и десятки глаз с удивлением уставились на пришельца. Обернулся и учитель.
— Что вам угодно? — спросил он. Человек новый, он не мог знать Эндре Келемена в лицо. Но тот быстро захлопнул дверь и торопливо зашагал обратно к селу. Из того, что он увидел, господин Келемен понял — являться сюда без документа, без соответствующего распоряжения и поддержки со стороны властей бесполезно. Он уже кое-что слышал о том, что происходит в стране. И как трудно помещикам вернуть себе землю и дом.
Дети между тем сидели, все еще не начиная писать. Учитель спросил:
— Кто это был, ребята?
Старшие, напрягая память, старались вспомнить. Знакомое лицо, очень знакомое… Но кто же?
— Так это же барин! Это барин был, — вдруг воскликнул Миши Барна. Остальные дети закивали головами.
— И вправду хозяин! Вернулся, значит…
Учитель вышел на крыльцо и огляделся по сторонам, пытаясь отыскать взглядом незнакомца, но тот уже скрылся за деревьями у поворота дороги.
Прошло несколько недель. Весть о возвращении Эндре Келемена поначалу очень взволновала батраков, но время шло, ничего не случилось, и они понемногу успокоились. Не успокоился один только Габор Барна. Как член комитета по разделу земли, он знал, что вся борьба еще впереди.
И он оказался прав — за это время кое-что все-таки произошло.
Эндре Келемен прямо с хутора отправился в областной совет по урегулированию земельных отношений и вернулся в село лишь после того, как добился там нужного ему решения. Решение гласило, что ему, как землевладельцу крестьянского происхождения, следует вернуть двести хольдов земли, дом, конюшню, амбар и прочие службы.
