Вооружившись такой бумагой, он заявился в сельский комитет по разделу земли, но там его встретил Габор Киш. Киш вернул господину Келемену его бумагу и предложил ему отправиться на хутор, чтобы на месте уяснить себе положение.
— Земля поделена, — сказал Киш. — Почему господин Келемен не подал свое заявление весной, когда проводился раздел? Ведь землевладельцам было объявлено, что они наравне со всеми прочими должны изложить свои претензии в заявлении. Что же касается дома, то он отдан под школу, и выставить ее оттуда нельзя. Довольно с нас и того позора, что ее до сих пор не существовало.
Господин Эндре не сказал Кишу, что уже побывал на хуторе и все знает. Он вышел и побрел по дороге. На сердце у него, которое, кстати, как выяснилось во время бегства на запад, оказалось совсем не таким уж безнадежно больным, скребли кошки.
Добравшись до хутора, он прежде всего направил свои стопы к Габору Барна. Почему? Во-первых, господин Эндре знал, что именно Габор верховодит батраками. А кроме того, именно на Габора была вся его надежда… Этот Барна был всегда таким порядочным надежным человеком, невозможно, чтоб и он потерял рассудок.
Габор Барна оказался дома — стояла зима — и что-то читал. И господин Эндре переступил порог батрацкого жилища, который, не в пример своему деду, он еще никогда не переступал. Переступил с чувством робости и вместе с тем высокомерия, с любезной улыбочкой на лице.
Жена Габора, испуганная и польщенная столь неожиданным визитом, так растерялась, что лишилась дара речи и только вытирала передником стул для его милости господина Эндре.
Поднялся и Габор Барна. Лицо его было серьезно. Ничем не выдавая происходившей в нем душевной борьбы, он настороженно ждал, что скажет, с чего начнет барин. А тот начал с того, что приветливо (и еще как приветливо!) с ним поздоровался.
— Добрый день, Габор! Ну, как живется-можется?
— Живем помаленьку, — ответил Барна, чуть было не прибавив «ваша милость», но вовремя прикусил язык. Нет больше никаких «милостей»! Настоящий коммунист никого не станет титуловать.
Барин почувствовал неловкость. И надежда господина Эндре поколебалась — в Габоре Барна было нечто такое, что ему не понравилось. Что именно, он сказать не мог, то ли его серьезность, то ли огонек в глазах, то ли отсутствие обычного холопского смирения в выражении лица, но к сердцу барина начал подбираться неприятный холодок. Господин Эндре понял, что выбраться из неловкого положения он может, лишь перейдя прямо к Делу.
— Да… Как видите (он уже не осмелился говорить своему бывшему батраку «ты»), вот и я вернулся, бог помог. Немало, конечно, пришлось пережить, ну да теперь уже все позади. Главное, что мы дома. Начнем жизнь, так сказать, заново, да… А для начала мне хотелось бы получить то, что оставлено мне законом. — И господин Эндре достал из кармана бумагу.
Но Габор уже справился со своим минутным замешательством. Он знал, что у дверей соседки и ребятишки давно уж подслушивают и заглядывают в щелку: что, мол, такое делает барин у нашего Габора Барна?
— Про это мы здесь толковать не будем. Один я вам ничего ответить не могу. А потому пойдемте-ка лучше в контору. И пусть соберутся туда все наши люди. — И, повернувшись к своим детям, с любопытством прислушивавшимся к разговору, он добавил: — Скажите всем, чтоб шли в контору. Женщины тоже! — И, пропустив господина Эндре вперед, вышел вслед за ним.
В сенях барака уже толпились батраки. Они стояли тихо и смотрели на шедшего мимо них с опущенной головой господина Эндре. Души их обуревали противоречивые чувства. Одни здоровались, другие молчали. Зато господин Эндре не скупился на приветствия:
— Добрый день, люди! Здравствуйте, бабы…
С тяжелым чувством присел господин Эндре к покрытому скатертью столу в своей бывшей конторе. Что его ждет? В ту пору, когда эти люди являлись его холопами, обращаться с ними было легко. Что бы он тогда ни говорил, ни приказывал им, за спиной его всегда была власть, закон, жандармы, суд. А теперь? Теперь его судьба в их руках, и вот так, собравшись вместе, они грозная сила. Он не раз уже слышал о том, как прежних господ с позором выгоняли из сел и хуторов их же бывшие холопы. Они худы, обтрепаны и сейчас, но знают — за ними государство, народ и, самое главное, великая советская держава.
— Люди, — начал Габор Барна, — мы собрались, чтобы обсудить важное дело. Вернулся барин, господин Эндре Келемен, и привез бумагу. В той бумаге сказано, что ему причитается двести хольдов земли, господский дом и другие служебные постройки. Вот эта бумага, слушайте.
Слегка запинаясь, но громко и отчетливо он прочел решение, привезенное Келеменом.
— Вот. Давайте обсудим, что делать станем?
Люди молчали. По старой привычке забитых людей они прикидывали, стоит ли подавать голос. Что из этого выйдет?
— Говорите, молчать тут нельзя, — возвысил голос Габор. — Отдадим ли назад землю, волов, инвентарь, закроем ли школу, наш клуб?
Да, Габор Барна стал неплохим политиком — вопрос был поставлен хоть куда!
