Мы пробираемся мимо служб, где на лавке возле людской безмятежно похрапывает ночной сторож с зажатой в руке колотушкой, по дорожке, вдоль огородов, минуем небольшое поле и, выбравшись тропинкой на дорогу, шагаем версты три к Житковской глади. Там, в редких кустах, купами разбросанных по громадному лугу, предстоит сегодня охотиться. Роса в высокой траве такая, что мы сразу становимся мокрыми почти до пояса.
Собака карьером носится в кустах. Никита шагает, чуть волоча сапоги по траве, заложив руки за ремень перекинутой через плечо сетки для дичи, ни на что не глядя, с таким отсутствующим видом, будто забыл он и о нас и об охоте. Чудится, что именно в этих кустах, тут вот где-то, в чащинке справа, непременно должны быть тетерева, а между тем Никита все идет дальше, даже круга не хочет дать. И Чок оголтело носится, нигде не прихватывая следа.
Эх, не будет толку!..
А между тем никакая мелочь от Никиты не ускользает. Вот круто изменил он направление, на ходу свистнул собаку и внимательно оглядывает траву на полянке… Смотрим и мы.
— Что тут, Никита, что?
— Не видишь разве — ишь сколько набродили!
Теперь и мы видим везде вокруг следы ходившей по траве птицы. Они заметны по стряхнутой росе и слегка примятым стебелькам. Да и собака сразу изменила поведение: идет шагом, высоко держа голову, и как-то очень аккуратно ступает, осторожно поднимая ноги в густой траве. Тетерева!
— Приготовьтесь!
Мы с братом и без того уже держим ружья наготове и идем за собакой, несколько сзади нее.
— Не напирай, не напирай! Не горячи собаку, — слышим мы громкий шепот Никиты.
Собака что-то потянула в разные стороны, потом круто изменила направление и потрусила легкой рысцой.
— Не отставай смотри! — снова раздается сзади команда.
Мы не спускаем глаз с пространства перед собакой, но время от времени надо все-таки взглянуть себе под ноги, чтобы не споткнуться о кочку или корягу. Только бы в момент стойки не очутиться позади какого-нибудь куста.
Но вот собака уже не идет, а крадется, вся напряглась. Еще несколько шагов, и она замирает на месте. Мы стоим не дыша. Тетерева здесь, под самым носом у собаки или чуть дальше, в высокой траве, вон под той осинкой. Только собака и знает, где именно затаилась готовая взлететь птица.
Осторожно подойдя к самой собаке, Никита едва слышно, взволнованным голосом посылает ее:
— Чок, вперед!
Умный пес делает шаг и сразу ложится, точно зная наперед, что дичь не выдержит этого движения и вырвется из травы. И действительно, шагах в двадцати от него с шумом вылетает тетерка.
— Чур! Старка! Старка! — неистово кричит Никита. — Не бей!
Но мы, как ни горячи, уже так им вымуштрованы, что даже не прикладываемся. Собака продолжает лежать. Тут же начинают вылетать молодые тетерева. Выстрел, другой, еще дуплет! Иногда брат и я стреляем одновременно, так что звук выстрелов сливается.
— Должно, помирать полетели! — спокойно говорит Никита, когда все на полянке затихает.
Собака несколько растерянно начинает обнюхивать все кругом. Мы стоим понуро, сконфуженные, но Никита не очень журит нас за промахи. Только если кто рискнет сказать: «Пойду посмотреть, мой наверняка подранен», — «Да, подранен?» — спросит Никита таким тоном, что сразу пройдет охота идти на розыски подбитой птицы.
Зато, если удается свалить тетерева, Никита сам поднимает его — он редко разрешает собакам приносить подстреленную дичь, — и всегда внимательно оглядывает.
— Хм, чернышек, ишь ты, уж линять начал! Здоровый какой!
Это он добавляет неизменно, хотя бы подстреленный тетеревенок был с хилого цыпленка.
— Ну, нечего стоять, пошли, пока матка остальных не собрала и не увела.
Никита идет за разлетевшимися тетеревятами, и через некоторое время собака находит их затаившимися уже по одному.
Первое время стрельба наша была, конечно, плачевной, и Никита, бывало, не на шутку насупится. Но затем, когда мы научились справляться с неимоверным волнением и перестали палить наугад, результаты стали улучшаться. Однако Никита никогда не давал перестрелять весь выводок: возьмем из него три-четыре штуки и уходим.
— Михайлыч, зачем уходить? — протестую я. — Рядом тут чернышек затаился, я хорошо видел, как он в тот куст опустился.
— Ничего, ничего, и так чуть не весь выводок перебрали, надо на развод оставить!
Он отзывал собаку и вел нас дальше. В этих случаях Никита бывал неумолим.
