Конечно, он был охотник всем нутром, до самозабвения. Только истинная страсть могла его заставить часами ходить с нами, превозмогая усталость и нередко доводя нас и собаку до изнеможения, и иногда совершенно впустую, но природная или усвоенная им замкнутость не позволяла ему обнаруживать своего волнения. И лишь стрельба по глухарям выводила его из равновесия. Как известно, эта птица хотя и долго бежит от собаки, но стойку выдерживает прекрасно, особенно в пасмурную погоду. Поэтому охотник всегда может подойти к ней с удобной стороны, и для неудачного выстрела почти нет оправдания. Все же нам с братом на первых порах доводилось промахиваться и по крупному, тяжело взлетающему глухарю. Тогда наступившую после выстрела и шума крыльев тишину оглашала отчаянная брань Никиты. Ругался он в таких случаях совершенно непечатными словами. На наш неискушенный слух эти взрывы действовали оглушительно. Притихшие и ошеломленные шли мы дальше, пока новое приключение не развеивало гнева Никиты.
Помню, как однажды, росистым июльским утром, пошли мы с ним в Волчажник — укромное лесное болото, окаймленное непролазным кустарником. У самой его опушки собака с ходу встала перед одиноко росшим над ямкой с водой можжевеловым кустом. Брат и я приготовились. Собака стояла не шелохнувшись. Птица не вылетала.
— Должно быть, был глухарь, да сплыл, — тихо сказал брат.
— Молчи да гляди лучше, — со злобой прошипел Никита и подошел вплотную к собаке.
Мы снова замерли. Прошло, должно быть, с минуту. Никита оглядывал траву вокруг куста, и казалось, вера его в собаку заколебалась. Наконец он чуть пригнулся и хотел было раздвинуть куст, но не успел. Что-то там неожиданно громко завозилось, послышалось хлопанье крыльев и в пяти шагах от себя я увидел с трудом выдирающегося из ветвей глухаря. Через секунду он был уже над поляной. Я выстрелил ему в угон, но сгоряча промахнулся. Из-за куста приложился брат — опять мимо! Глухарь уже выправил полет и поднимался все выше.
— Трам-тара-рам!.. — раздался позади вопль Никиты.
Под его отчаянную ругань я снова выстрелил. На этот раз глухарь сразу сорвался в сторону и грузно свалился в траву. Как ни быстро я к нему ринулся, меня опередил Никита. Он схватил еще бившуюся птицу за ноги и приподнял перед собой.
— Вот это штука! Вот это да! Который из вас?
— Я! — воскликнули мы оба. Оказалось, что мы выстрелили по второму разу одновременно, и глухарь был признан общим.
— Молодцы! Смотрите, ведь старика свалили, — приговаривал Никита, поворачивая во все стороны действительно великолепного старого петуха. — Полпуда весит! А я было вас того, чуть не обругал.
У нас еще звенела в ушах его многоярусная брань.
— Ну, давай закурим, что ли. — И Никита довольно засмеялся. Рот у него как-то странно растянулся в непривычной улыбке, обнаружив зубы, крупные и такие же желтые, как и его прокуренные усы.
Мы сидели кружком на траве, посредине лежал, отливая черным своим оперением, глухарь. Брат и я то и дело растягивали ему крылья, поворачивали голову, иногда приподнимали, чтобы лишний раз ощутить тяжесть редкой добычи. Никита медленно курил и тоже не отрывал взгляда от птицы. Лишь собака, лежа в стороне, не обращала внимания на предмет нашего торжества И нетерпеливо поглядывала на нас. Наконец Никита решился встать. Общими усилиями мы впихнули глухаря в сетку и пошли дальше. Когда, отойдя немного, мы набрели на косцов, Никита не утерпел и снова достал птицу:
— Вот как у нас! То-то! — И, оторвав-таки их от работы, заставил полюбоваться глухарем и подивиться нашей ловкости.
Я наперечет помню те редкие случаи, когда видел Никиту таким счастливым, как в этот раз.
Чтобы Никита мог поспеть к нам в день «равноапостольного князя Владимира» — к открытию охоты на лесную дичь, брату и мне приходилось помогать ему в том единственном деле крестьянского обихода, которое он считал своей священной обязанностью, — покосе. Надо сказать, что хозяйство у Никиты, отчасти благодаря расположению к нему бывшего его барина, а затем моему отцу, но главным образом трудолюбию и расторопности его жены, домовитой Настасьи, было по тем временам преуспевающим: просторный новый пятистенок с рубленым двором и омшаниками под добротной драночной крышей, сытый конь, корова с подтелком, овцы, птица, хороший сад, надел, хотя и небольшой — на одну душу, но с неплохой землицей. Управляться со всем хозяйством Никита предоставлял жене, оставаясь в неизменно твердом убеждении, что проведенное им разделение труда в семье как нельзя более справедливо. Ни в навозницу, ни в разгар пахоты, ни в дни жатвы не считал он себя обязанным помочь жене. Бывало, Настасья кряхтит во дворе, нарывая вилами тяжелый навоз на телегу, а Никита преспокойно снимает с гвоздя сворку, отвязывает собаку и уходит с ней в лес. Да еще, остановившись у калитки, вспомнит и крикнет:
— Настасья! Подай-ка спички, под зеркальцем забыл!
