Избранное полностью

— Во-первое, будет сейчас несколько концертов с вашей музыкой, — ответил Джордж.

— Вот за это спасибо! — обрадовался Ахилл. — Долой политику! Да здравствует музыка!

— Ну что ты веселишься? — раздраженно остановила его Майя. — Концерты хорошо, но не это самое важное. Они спрашивают, не захотел бы ты что-то сказать — заранее, до того, как эти собаки на тебя накинутся, — высказаться в прессе и по радио, сделать заявление или дать интервью, — о себе вообще, о своем творчестве и, в частности, заранее сказать про эту сюиту, что нету в ней никакой крамолы, это раз, и что ты ее на Запад не передавал — два. Ради этого они и послали Джорджа, правильно?

— Да, — сказал Джордж. — Я должен все увезти с собой.

— И наш адвокат, — продолжала Майя, — считает, что это будет верный ход. Потому что это — гласность. Очень важно, чтоб была гласность. Ведь все эти подстроенные дела и кампании ведутся втайне, на вранье, на недостатке информации. Гласности они боятся. Может быть даже, если их опередить, они заткнутся.

Ахилл подумал немного. Потом спросил:

— В какой же форме это можно сделать? Я должен что-то написать?

— Лучше интервью, — сказала Майя. — Это спокойнее.

— Да-да, интервью, — поддержал ее Джордж. — Я привез магнитофон. И мне дали вопросы, если вы согласны.

Ахилл еще немного помолчал и решительно кивнул:

— Согласен. Когда мы это сделаем? Прямо сейчас? Тогда давай-ка, Майя, ты убери со стола, а я пока обдумаю, что говорить.

Он отошел к окну. «О чем говорить подобало Ахиллу?» О себе? Он даже не может сказать англичанам, которые помнят и чтут дирижера Эли Ласкова, что это его отец. Он лишь может повторить то, что пишут о нем в программах: вырос в музыкальной среде, его первым учителем была известная пианистка Анна Мещерякова; учился одновременно в техническом вузе и в консерватории — и он не будет добавлять, что консерваторию не кончил (выгнали ею из-за какого-то болвана с кафедры марксизма-ленинизма, который требовал, чтобы Ахилл снова слушал и снова сдавал идиотский курс, уже зачтенный ему в другом институте). О чем говорить подобало Ахиллу? О музыке. О музыке Ахилла: музыкальной романтикой насытился рано, возникло ощущение пустоты и голода, который долго утолялся разнообразными блюдами авангарда; когда же и тут все было испробовано, пришел тяжелейший период полного самоотрицания, и если тогда он что-то и писал, то только ради заработка — для кино, как, впрочем, пишет для кино и сейчас, а также стал учить детей — вот-вот, сказать о том, что значит для музыканта все время отсчитывать уровень своего музыкального «я» от этой метки — от детской музыки, быть может, дети-то и помогли покончить с кризисом; и далее сказать о релятивизме, о стиле его сочинений последних лет семи-восьми; да, сюита для хора на тексты «Правды» тоже связана с этой стилистикой, в ней есть явные реминисценции советской песенной музыки тридцатых — пятидесятых годов, смешанные с элементами новых сегодняшних форм; так сказать, традиция и новаторство вместе; и я рад, что это исполняется; затем: я не могу сказать, как попала партитура на Запад, не знаю, — оригинал ее у меня; а, кроме того, какое это имеет значение? — ведь музыка может звучать всюду, для нее никогда не было границ. Музыка без виз и паспортов.

Он смотрел за окно, во двор. В темноте светились слабо два желтых огня — кто-то не выключил у машины подфарники. Ахилл вернулся к столу, и началась работа. Джордж показал страничку с вопросами, втроем их обсудили, кое-что исправили и изменили в них, затем включен был магнитофон, Джордж задавал свой вопрос сначала по-английски, потом по-русски, и Ахилл отвечал.

Работали больше часа, и, когда закончили, все почувствовали страшную усталость. Стали устраиваться на ночлег. Джорджу сделали постель на надувном матрасе, положенном на полу, Ахилл и Майя решили, что оба разместятся на диване-кровати, торжественно пообещав друг другу во сне не лягаться. Погасили свет, Джордж уже лежал, Майя начала раздеваться, и Ахилл в ожидании, пока она устроится, опять подошел к окну.

— Ну-ка, Майя, иди-ка сюда, — сказал он, глядя вниз.

— Зачем? Я уже в одной рубашке.

— Завернись в одеяло.

Она подошла, и он указал ей:

— Смотри: машина с подфарниками. Стоит как раз напротив нашего подъезда. Как ты думаешь, не твои ли это друзья?

Она взглянула и сокрушенно покачала головой:

— Ох, похоже! Значит, ленинградские гебисты нас передали здешним? Вот работают, сволочи, а? Джордж, ты слышишь? Нас проследили с самого поезда.

— Да, — невозмутимо ответил Джордж.

— Но, рассуждая трезво, нельзя, исключить, что это машина случайная, — сказал Ахилл. — Водитель ушел, забыв вы…

И в этот миг внезапно включились фары. Осторожно, пятясь задом, машина начала разворачиваться на тесном пространстве двора.

— Они! — радостно вскрикнула Майя. — Точно, что они! У нас горел свет, и они ждали, что кто-то может выйти. А сейчас, когда окно у нас погасло, они поняли, что все останутся здесь до утра. Поэтому уезжают, это у них стандартно.

— Ну и черт с ними, — сказал облегченно Ахилл. — Идем спать.