Тут вдруг Ахилл как бы опомнился, как бы взглянул со стороны и на себя, и на эту «Волгу» с гебистами, — ты отчего занервничал, кретин? Оттого, что они занялись тобой? Не ты первый, и не ты последний, ты один из многих, кто дает им работу и пищу — и ты им не позволишь лезть в твое нутро, — в твой замечательный, умный мозг, в котором рождается столько значительного, — что бы, кстати, поесть, ничего в холодильнике, — и не дашь им заставлять твой мозг участвовать в их примитивных играх. Пусть их сидят в своей машине. Пусть ждут. Пусть смотрят.
Вечером Ахилл старательно гонял движок транзистора по коротковолновой шкале — 13… 16… 19… 25… — и всюду на него обрушивался рев глушилок, сквозь который слабо пробивались иногда отдельные слова и фразы. Наткнулся вдруг на «…ходим обзору культурных собы…» — попытался настроиться получше, но все исчезло в шуме, он стал искать ту же станцию на другой волне, услышал мощный гул, опять стал ползать вдоль шкалы туда и обратно, и в какой-то момент удалось услышать: «…не нужно быть музыкантом… абсурдность этих обвинений… русскому композитору и исполнителям его музыки на Западе. Творческая свобода — одно из основных условий существования демократи… Неужели советская культурная адми… под сомнение свободу пения? Неужели наш друг в Москве… угрозой преследования… что его сочинение поют? Абсурдность ситуации усугубляется… поют лишь то, что было напечатано в официозе „Правда“ — газете, которая принадлежит партии и проходит партийную цензуру…» Дальше пошли спортивные новости, и Ахилл приемник выключил.
Зазвонил телефон.
— Здравствуйте, маэстро, — послышалось в трубке, и Ахилл узнал Мировича.
— Здравствуйте, Людвиг.
— Я думаю, что это замечательное произведение. Вы понимаете, о чем я говорю.
— Догадываюсь, — засмеялся Ахилл.
— Как бы мне заглянуть в эти ноты? Вы не против?
— С удовольствием вам покажу.
— Вот и спасибо. Давайте я на днях вам позвоню и напрошусь в гости.
— Буду очень рад.
— Отлично. Спокойной ночи!
— Спокойной ночи, Людвиг! Спасибо вам за этот ваш звонок.
— Ну-ну, — пробормотал Мирович.
Ахилл взглянул за окно.
«Волга» исчезла. Он подумал немного, сел к телефону и набрал номер.
— Алло! Кого вам?
— Добрый вечер. Пожалуйста, Валю.
— Счас.
Он ждал. Потом слушал, как шла она к телефону.
— Да?
— Валя, здравствуй. Это Ахилл.
— Ой, здравствуй. Где ты?
— Я дома. Как твои дела?
— Все хорошо. А ты?
— Ну, скажем, более или менее. Что ты делаешь завтра?
— М-м-м… Особо ничего. Могу быть свободна.
— Я занят полдня. Может, могла бы приехать?
— Могла бы, конечно.
— Вот и хорошо. Встретимся дома, где-нибудь днем. Получится у тебя?
— Я выеду утром. Куплю что-нибудь по дороге. Идет?
— Спасибо. Значит, до завтра. Целую тебя.
— И я тебя тоже.
Когда назавтра Ахилл входил в школу, до утреннего урока с десятиклассниками оставалось минут двадцать. Как всегда, он шел в свою комнатку позади музыкального класса, где готовил все необходимое для занятий. Болела голова. Школьный вестибюль был пустынен, и Ахилл едва не отпрянул от неожиданности, когда из-за колонны кто-то кинулся к нему.
— Михал Ильич, это я, здравствуйте. — С Ахиллом рядом зашагал Дифур — десятиклассник, прозванный так за скорость, с какой он решал дифференциальные уравнения. Возбужденно, быстро, вполголоса он говорил: — Не идите в свой кабинет. Там на дверях записка. Они вас не хотят пускать к нам. Идите сейчас через физику, через комнату Вадим Сергеича. Мы с ним договорились, он сейчас у себя сидит. А от него, через вашу комнату — в класс, сразу после звонка. Не выходите за угол, они уже вас там ждут — Сталинист и директор. Мы хотим, чтобы был урок. Я от всего класса. Мы все вас ждем. Хорошо? Стойте, стойте! — Дифур аж схватил Ахилла за рукав, когда они оказались у двери с надписью «Кабинет физики». — Не идите дальше, ну пожалуйста! — умоляюще зашептал Дифур. — Они уже прямо тут! Входите — и кранты! Они не усекут!
