В Союзе шли уже времена исторически сверх-сверхновейшие: те, кто выжили, дожили до свобод — слов, собраний, религий и музык. И Ахилл, значит, дожил, и музыка Ахилла выжила и дожила до того, что стала играться, и толпы желающих слушать ее, движимые кто истинной любовью, кто модой и ажиотажем, наполняли залы, в которых она звучала. На Западе Ахилл давно уже был хорошо известен. Его без конца приглашали быть тут и там на премьерах своих сочинений. Чуть подволакивая ногу, он выходил на эстраду раскланиваться, и говорили, что в пятку этой неверной теперь ноги был Ахилл ранен стрелой Аполлона.
— Есть всего три связи, которые меня соединяют с жизнью. Нет, правильней сказать, они и есть моя жизнь. Первое — это вера в Божественное. Я не привержен религии. И я не знаю, могу ли я назвать себя верующим в общепринятом смысле. Я боюсь сказать — Бог. Я говорю — Божественное осеняет меня, и я отдал себя его воле и руководству.
С этим первым связано и второе: работа. Она мне необходима. Она всегда была мне нужна, я ее любил. Но сейчас изо всех дел и забот — работа, музыка, над которой тружусь я в этот момент, — единственное, для чего я хочу и должен жить.
И третье: те дорогие мне люди, о которых я думаю и которых люблю. Вот Валя со мной. И несколько близких еще. Дочь. Ее мать. Моя сестра. Славик. Его жена Лера.
Он умолк.
— Как много, — сказал дирижер. — Трезвучие, которое объемлет все: Бог — Музыка — Любовь.
Под ними расстилался Зальцбург. Ахилл смотрел вниз. Было ему хорошо и покойно обозревать этот город музыки. Но он уже представлял себе, как вернется в отель и сядет за небольшой деревянный стол. Он положит перед собой партитурный лист и возьмет карандаш. И этого будет достаточно — самодостаточно в нынешней смертной жизни Ахилла, бегущего дальше и дальше в бессмертие.
РЕПРИЗА
СТРОКИ, НАПИСАННЫЕ ПОСЛЕ ПЕРВЫХ СТРАНИЦ РОМАНА
Леле Фейгеловичу
Уже скоро год, как стали ко мне приходить эти письма — судья в Чикаго, адвокат из Кливленда, иерусалимская полиция, Данька Варшавский из Филадельфии, — идут конверт за конвертом, и в каждом — Владас, Владас, Владас!.. Не помню я, не знаю никакого Владаса! Они хотят, чтоб я приехал и рассказывал, чтоб отвечал на их вопросы, как отвечает робот, — где был Владас, когда был Владас, почему был Владас, а я не помню, не знаю, не понимаю, я не хочу ничего, не могу ничего, да я и не должен рассказывать им ничего, потому что всего-то и осталось у меня в сознании столб дыма, столб лилового дыма, туманная пелена по низу лесной опушки, над самой травой, и тусклый огонь сквозь туман, как глубоко в печи, когда уже догорает, и над туманом этот лиловый столб дыма, перед березами и чуть выше, а там, наверху, столб сломан и лежит уже на самых верхушках деревьев, лежит и движется, клубится, дышит… Только это одно и осталось — слабый огонь сквозь туман, и дым лиловый над пеленой тумана…
