Это был Старик — консерваторский профессор Анны. Его призвали в ополчение, и отряд, куда он попал, состоявший весь не из бойцов, а из таких же, как Старик, граждан, имел задачу не пропустить врага за дальний западный рубеж столицы. Отряд был уничтожен в несколько часов. Старик остался в живых потому, что мина разорвалась рядом с ним еще до того, как немцы начали стремительно идти вперед. Раненого успели оттащить в тыл и смогли в тот же день увезти в Москву. Лежал он в госпитале, который вскоре был отправлен на восток, и оказался в Челябинске, то есть по одной из случайностей, на которые войны щедры, очень близко к Миассу и, значит, к Анне. Она же, не зная ни о чем, писала ему в Москву, на его квартиру. Письма ее пропадали и где-то кружили, пока кто-то добрый не переслал Старику одну из ее открыток. Он же был в страшной депрессии и отвечать ей не стал. Открытку увидала у него на тумбочке девчонка-медсестра и написала Анне о безногом фронтовике. С какой-то заводской машиной Анна выехала в Челябинск, разыскала госпиталь и обняла рыдающего Старика. Его давно уже собирались выписать, но все не решались выставить за ворота беспомощного калеку. Поэтому благородное, по-настоящему патриотическое желание молодой женщины ухаживать за безногим героем фронта встретило в госпитале и в облздраве горячую поддержку. Анна увезла его с собой.
Ахилл прежде всего внимательно осмотрел то, чего не должен был пугаться, — отсутствующие ноги Старика. Отсутствие их начиналось там, где были складки серого одеяла, свисавшие с края раскладушки, — и тут Ахилл заинтересовался этим новшеством в комнате: раскладушки здесь раньше не было, и теперь, с ее появлением, свободного пространства в их жилье заметно поубавилось. Взгляд Ахилла сдвинулся снизу вверх, и над одеялом увидел он гимнастерку с красной ленточкой тяжелого ранения, а потом смотревшее на него лицо — бородатое, с печальными глазами и чуть открытым в улыбке ртом, за которым желтели большие редкие зубы. «Вот наш мальчик, Ахилл, — сказала Анна. — А это дядя Сева». Мальчик был воспитанным и сказал: «Здравствуйте». Дядя Сева протянул ему руку, а второй погладил его по головке. «А вот это что?!» — вдруг возбужденно закричал Ахилл и кинулся ближе к двери, где увидел нечто поразительное. За спиной он услышал смех и голос дяди Севы: «Ноги», — сказал он. У дверей, поставленное на попа и прислоненное к стене, являлось взорам ребенка великолепное сооружение: блестящие подшипники, четыре штуки, гладко струганные планки, кожаные ремни и пряжки, — какая мировая штука! Уж как на ней можно гонять! Не то что на самокате с двумя подшипниками, стоя на одной ноге, — на эту тележку можно сесть! Быстрым скользящим ударом ладошки он заставил кольцо подшипника завертеться и застрекотать. «Ахилл, не шали, пожалуйста», — растерянно сказала Анна. Старик громко смеялся. И тут же Ахилл сделал еще одно открытие: «А это?» — воскликнул он, увидев ящик, обитый дерматином, и тоже с кожаным ремнем. «Подтащи его ко мне», — попросил дядя Сева, и, когда Ахилл с этим справился, тот, подцепив за ремень, поднял ящик на раскладушку. «Инструмент», — сказал дядя Сева и извлек из ящика небольшой, половинного (а то и меньшего) размера аккордеон. «Еще не пробовал играть, не умею, — сказал он Анне. — Но мы осилим, как вы думаете?» Растягивая медленно меха, он нажал на клавишу, вибрирующий звук потянулся из аккордеона и смолк, Старик сказал Ахиллу: «А ну-ка, пропой: а-а-а». И Ахилл повторил ему «а-а-а». «Хорошо, — сказал дядя Сева, — давай теперь это», — и он нажал на другую клавишу. Была потом и третья, и пятая, и десятая, были несколько звуков подряд, затем созвучия из двух и трех одновременных, — Ахилл играл со взрослыми в забавную, слегка опасную игру, — надо было стараться, чтобы они не смогли его сбить, — и Анна, и ее учитель переглядывались, у Анны на глазах появились слезы, а Старик повторял: «Да-да, несомненно… Все есть… несомненно».
С этого дня Ахилл перестал ходить в детский сад. Он ухаживал за Стариком, помогая ему в пустяках и в сложностях его быта, а Старик в свою очередь поглядывал за ребенком. Они подружились. У них пошла общая жизнь, как это и бывает у людей, друг другу нужных. Очень скоро Старик стал иногда забывать в присутствии Ахилла (но не Анны) о своем увечье, и мальчику приходилось время от времени видеть две его розовокрасные, стянутые шрамами культи. При этом у Ахилла в его крантике начинали бегать мурашки, будто пробуждались и возились в нем егозистые существа.
