— Брак был устроен с помощью Хирона, — говорил Ахиллес. — Кентавр и прежде покровительствовал Пелею, поэтому Зевс просил Хирона объяснить, что богам угоден брак смертного и Фетиды, и этим смертным должен быть Пелей. Поначалу мой папочка, как я думаю, возбудился, — шутка ли, ему вручается в жены богиня, прекраснейшая из нереид! Он кинулся ее преследовать, но, как говорится, не тут-то было, матушка легко от него ускользала, — зачем он, слабый смертный, нужен был ей, побывавшей в объятьях великих богов, усладивших ее своею божественной силой? К тому же она с той поры повредилась рассудком и, может быть, даже не понимала, чего от нее хотят. Воспаленный ли мозг Фетиды обращал ее тело в огонь, потом, охладившись, в воду, в дерево, в птицу и в зверя, или метаморфозы Фетиды — не более чем нарочитая ложь богов, придуманная для того, чтобы ухаживания Пелея, начатые не по страсти, а в исполнение данного свыше указа, выглядели красиво и вызывали сочувствие, а значит, и доверие? На это никто не ответит.
Хирон и тут помогал Пелею. Когда папаша уже был в страхе от того, что не может исполнить высшее повеление, Хирон сумел втолковать Фетиде, что сопротивляться нет смысла, что это желанье богов — сделать ее женою Пелея. Только тогда, закричав: «Отдаюсь против воли своей, но по воле властителей неба и океана!» — она уступила.
И Зевс, и Посейдон не скрывали радости: миновала губительная опасность, их приключение сокрылось навсегда женитьбой Пелея, все обошлось как нельзя лучше. Торжествовала и Гера, каким-то образом прознавшая об очередном развлечении мужа и теперь довольная, что оно закончилось быстро и без последствий. Да и на всем Олимпе царило веселое настроение. Сам Зевс дал понять, что пришел конец давним слухам о том, будто власть на Олимпе может смениться, и всем богам приятно было узнать, что покой и мир в высших правительственных сферах никем не будут нарушены.
Зевс теперь был уверен в себе как никогда, самодовольство его не знало предела. «На пир, на пир, на свадьбу Пелея и Фетиды!» — зычно созывал он обитателей Олимпа. Он никогда не отличался тонкостью соображения, а в ослеплении радостью тем более не понимал, что грандиозность торжеств, которые он устроил, дает повод видеть его причастность к этому странному браку. Однако главное он помнил и хорошо понимал. То, что на этой свадьбе произошло, было подстроено им же, Зевсом. Он постарался лишний раз обезопасить себя — на всякий случай. Война, в которую втянуты были и боги, и смертные, была замыслена здесь, на пиру, все в той же пещере Хирона, где провели свою первую ночь Пелей и Фетида. Тот, кто должен был у них родиться, не мог избежать войны, а уж в военных расчетах Зевс знал толк. Великий стратег не ошибся: стрела Аполлона, много позже поразившая Ахиллеса у троянских стен, была в него выпущена в тот миг, когда Зевс расчетливо обошел приглашеньем на пир Эриду и когда она в затаенной мстительной злобе метнула пирующим яблоко Гесперид.
В своем деянии по отношению к сыну Зевс был достоин своего отца, — правда, действовал он культурней и, так сказать, эстетичней, чем дикий Кронос: тот, опасаясь своих детей, заглатывал их; этот по той же причине отправил сына на Троянскую войну, вот уже тысячелетия воспеваемую в поэмах.
— Мое рожденье не было угодным никому. Мать на меня смотрела испытующе, в безумии своем пытаясь разрешить мучительную тайну: чей сын — богов или смертного — родился у нее? Отводя беспокойный взгляд от младенца, она осматривала пещеру, вспоминала смутно прибрежный грот у залива, дом отца своего Нерея, и ей казалось, что место ее среди вод, а не здесь, на суше, — но где должен жить ее сын, понять она не могла. Вновь она всматривалась в младенца, напрягала свой слабый разум — и вдруг, выхватив его из колыбельки, бросала в воду и смотрела, выживет ли он в воде. Я брыкался и кричал, и она, что-то соображая, подсовывала мне под тельце руку и тащила меня к огню, натирала густым, сильно пахнущим зельем и, держа за ногу, вниз головой помещала ребенка в дымное пламя, — если младенец ее не выносит родную стихию матери — воду, значит, его стихия — огонь, перенесший огонь бессмертен, знала она, а не перенесший…
Пелей, появившись у входа в пещеру, на мгновенье в ужасе замер и, бросившись к Фетиде, выхватил из огня младенца. «Отдай! — в исступленье кричала Фетида. — Он не твой! Ты умрешь, ты, ты! Он бессмертен, он бог! — И взывала: — Огонь и вода! Небо, небо! Отберите его, он не должен быть среди смертных!»
Пришел, услыхав ее крики, Хирон и, крепко прижав Нереиду к груди, заставил ее умолкнуть. Она пыталась вырваться, но вдруг ослабела, Хирон ее отпустил, и она соскользнула вдоль его ног на землю. Все — Пелей со мною на руках, Хирон, опустивший голову, лежавшая ничком перед ним Фетида — молчали долго, пока она не шевельнулась и с трудом не заставила себя сесть.
— Мой разум ко мне вернулся, — сказала Фетида. — Пусть боги дадут мне вынести мой позор. — Она медленно поднялась. — Я слишком долго пробыла здесь. Отец и сестры ждут меня. Я возвращаюсь к ним.
