Меня всегда привлекали электрические приборы любого вида, включая те, с помощью которых можно было что-нибудь взорвать. Эта штука имела весьма мудреное устройство и была никак не индийского производства. Я повернулась к бригадиру — маленькому толстенькому человечку с лицом убийцы. Да, есть такое понятие, как лицо убийцы. Достаточно посмотреть в любое зеркало. Направила на него фонарик. Заставила заморгать.
— Что это? — Я протянула ему бомбу. К счастью, я была слишком испугана, чтобы бояться. Иногда такое случается в воздухе, при чрезвычайных обстоятельствах.
— Батарейка, — сказал он. — Запасная батарейка. Очень полезная. В Катманду нет запасных частей. Очень дорогая.
— Не думаю, что она нам понадобится, — улыбнулась я. — Можешь взять ее. — И сунула ему бомбу.
— Нет, нет! — Он был испуган. Это до некоторой степени доказывало, что он был участником заговора. — Нужна батарейка, — сказал он, пятясь.
— Батарейка делает бум-бум, — сказала я и сделала вид, что хочу бросить в него бомбу. Он с воплем вылетел из багажного отделения, и больше мы его не видели.
Я принялась за работу. Зная, что малейшей ошибки будет достаточно, чтобы превратить нас в грязное облако над Нью-Дели, я отключила взрывной механизм. Как видите, ошибки не произошло. Когда я работаю, то думаю только о работе… и Амелии. Когда мне приходится тяжело, я вспоминаю о том, как Амелия летела из Порт-Морсби. Думаю о ее штурмане, Фреде Нунане, который валялся пьяный в задней части самолета. Представляю себе их диалоги. Катастрофа или вынужденная посадка произошла всего несколько часов спустя. Иногда мне кажется, будто я действительно знаю, что именно она сказала, а Фред ответил. Думаю, она разбилась нарочно. У нее было больше силы воли, чем у меня.
Когда я вынесла бомбу из самолета, Лакшми сказала:
— Мы опаздываем. — Я вздрогнула, когда поняла, что на отсоединение и разрядку взрывного устройства ушло больше часа. Наверно, время умеет останавливаться.
— Прошу прощения, — хладнокровно сказала я. — Была небольшая проблема. Теперь она решена. — Больше я ничего не стала объяснять, чтобы никого не тревожить.
Взлетная бригада следила за мной, как сказал бы Г. В. Вейс, с бесчувственными лицами. Я подошла к ржавой жестяной бочке с водой, оставшейся от муссонных дождей, и утопила бомбу на дне. Потом выпила бутылку приторной апельсиновой воды. И тут у меня затряслись руки. Лакшми пристально посмотрела на меня. Она понимала: что-то не так. Но ничего не говорила.
Вскоре после полудня мы взлетели.
Я не сидела за штурвалом «Лирджета» год с лишним. Хотя это не самая любимая из моих машин, я была счастлива оказаться на высоте в сорок пять тысяч футов над этими злобными обезьянами, бродячими коровами и умирающими с голоду людьми. Антуан де Сент-Экзюпери где-то писал, что настоящий авиатор — это фашист. Конечно, это неправда, но я понимала, что именно он имел в виду. Когда ты летишь в одиночестве, то перестаешь быть частью человечества. Ты находишься снаружи, выше и вне его. Существуют только ты и космос. По крайней мере, так тебе кажется. Я понимаю, как легко такому пилоту сбросить бомбу. Действительно, под тобой нет ничего, кроме омерзительной силы тяжести. Для летчика имеет значение только одно — тонкая сине-черная пленка, сквозь которую он смотрит в космос, не удостаивающий его ответного взгляда.
Я была рада увидеть Гималаи, дымившиеся, как сухой лед на солнце. В такие моменты мне всегда хочется запомнить и рассказать другим, на что это похоже… ну, ветер, песок, звезды, квазары и другие солнца. Однако я всего лишь прирожденный летчик, не больше. А Сент-Экзюпери, с какой стороны ни глянь, не только не являлся прирожденным летчиком, но был паршивым пилотом, просто обязанным разбиться и в конце концов так и сделавшим. Но зато он знал, как следует описывать космос словами.
Лакшми подошла и села в кресло второго пилота. Она хотела знать, что задержало наш вылет, и я все рассказала. А потом спросила, была ли это первая попытка покушения на ее жизнь или жизнь Калки.
— Да, это первая, — безмятежно ответила Лакшми. — Но если верить Калки, будут и другие попытки. — Хотя Лакшми улыбалась, я видела, как ее рука судорожно сжала увядший лотос. Я спросила, не знает ли она, кто мог положить в самолет бомбу. Она пожала плечами.
— Век Кали кончается, поэтому надо быть готовыми ко всяким ужасам. — После этого она умолкла.
Я спросила, почему о ней не говорится ни в одной заметке о Калки.
Лакшми улыбнулась.
— Потому что я одна из скрытых.
— И когда же вам предстоит обнаружить себя?
— Очень скоро.
Я попыталась поскорее отвлечься от туманной сущности Лакшми и увидеть в ней красивую бренную оболочку.
— Когда вы впервые встретили Калки?
— Когда мы вместе вышли из моря и покоились на лепестках лотоса. — Я повернулась, посмотрела на нее и увидела ее улыбку, озорную улыбку маленькой девочки. Впрочем, Лакшми тут же снова стала серьезной и важной богиней.
— Я имела в виду то, что случилось здесь и сейчас…
