Калки поднял руки и благословил их. Затем заговорил на хинди. Его голос казался обманчиво тихим. Некоторые из его почитателей плакали. Другие стонали. Третьи истерически смеялись. Многие в знак уважения прикасались к его ногам.
Я спросила Лакшми, о чем он говорит.
— Описывает конец века Кали. Рассказывает, как очиститься. Он прекрасно говорит на хинди. И, конечно, знает санскрит, изначальный язык богов.
— Я уверена, что он учил санскрит не в Тьюлейне.
Лакшми засмеялась.
— Бог может говорить на любом языке. Тем более бог, проживший в Непале восемь лет.
Наконец Калки снова благословил собравшихся и ушел.
— Он подождет тебя в машине. Что ты о нем думаешь? — Похоже, Лакшми искренне интересовало мое мнение о Калки.
— Ну… он очень привлекателен.
— О небо! И
Но я была беспечальна (прошу прощения за неологизм).
— Ты действительно считаешь меня привлекательной? — Вопрос был дерзким, но сомневаюсь, что Лакшми правильно поняла его смысл. Она просто видела во мне еще одну хорошенькую женщину, которая имеет виды на ее мужа.
— Конечно, считаю. Знаешь, — добавила (нет, поделилась) она, — мы блюдем воздержание. Это часть очищения. — Она обняла меня, как сестра. Я вздрогнула от возбуждения. — Тебе предстоит сыграть свою роль в священной истории. — Лакшми целомудренно поцеловала меня в щеку. Я чуть не вскрикнула. — Наверняка.
— Какую роль?.
Но Лакшми только улыбнулась. От нее пахло жасмином.
Я присоединилась к Калки, сидевшему на заднем сиденье старого «Кадиллака». Поношенные шторы были задвинуты. Шофера отделяла от нас стеклянная перегородка. Когда мы проезжали через ворота, стражи отдали нам честь. Они казались еще более встревоженными, чем прежде. И я снова испытала странное чувство, что в Непале Калки был особой королевской крови и пленником одновременно.
Я спросила Калки, изучал ли он санскрит в школе.
— Нет. Но языки даются мне легко. Так и должно быть.
— Должно быть?
— Да. Для того, что я обязан сделать.
— Ты всегда был Вишну?
— Всегда.
— И всегда знал, кто ты?
Сквозь дырочку в шторе проник солнечный луч, и темно-синие глаза Калки внезапно вспыхнули.
— Нет, — сказал он. А потом усмехнулся. — Да.
— И да, и нет?
— Или — и нет, и да.
— Я не отношусь к числу твоих последователей.
— А я никого не веду.
— Но ведь ты же должен… чему-то учить.
— Я пришел не учить, но готовить, — незамедлительно последовало в ответ.
— Готовить к чему?
— К концу.
— И когда он наступит?
— Скоро.
— Как скоро?
— Когда я сяду на белого коня и возьму в руку меч. Ты веришь в меня?
Я не знала, что ответить. Конечно, я не верила ни одному его слову. И тем не менее улавливала исходившую от него слабую ауру. Она могла быть религиозной. Но я была уверена, что эта аура была исключительно — да, исключительно! — сексуальной. Поклонники святой Терезы из Авилы считают, что эти два чувства не так уж отличаются друг от друга.
— Ты требуешь слишком многого.
— Я должен.
— Мне бы хотелось узнать одну вещь. — От близости его тела у меня захватывало дух. — Зачем тебе все эти хлопоты, если ты собираешься уничтожить мир? Я хочу сказать: почему бы не покончить с ним одним махом? А потом начать все заново, или что там у тебя на уме… Иными словами, зачем молиться? Зачем устанавливать свои законы, если все равно все умрут? — От Калки пахло не то сандалом, не то чистой кожей блондина. Кожа у блондинов пахнет иначе, чем у нас, брюнетов.
— Я больше не устанавливаю новых законов. — Калки вытянул ноги. Меня бросило в пот. — В прошлом я формулировал общие принципы. Давал законы. Но со времени зарождения человеческой расы их придерживалась лишь горстка людей. Сейчас я здесь в десятый и последний раз. Для законов слишком поздно. Самое большее, что я могу для вас сделать, это помочь очиститься, помочь вам достичь безмятежности, помочь стать ближе ко мне.
Калки смотрел мне в лицо так, словно оно было картой с крестиком в том месте, где зарыт клад.
— Будучи Буддой, я показал путь к просветлению, лежащий через отказ от всех желаний, а в конечном счете от себя самого. С теми, кто следовал по моему пути, я поделился знанием того, что «Я» не существует, что есть только Сунья, прекрасная пустота, бездна, в которой есть все и ничего более. Но я не достиг успеха и в образе Будды. До Будды я был Кришной и проиграл. До Кришны я был Рамой и проиграл тоже. Хотя в образе Рамы я уничтожил царя демонов Равану, который украл мою жену. За исключением нескольких святых душ, меня всегда скрывала от людей пелена их собственного невежества.
— Но если ты действительно бог, то можешь смахнуть эту пелену когда захочешь.
