Калки не дал ответа на этот вечный вопрос. До сих пор раздражительные боги никогда не отвечали, если их спрашивали прямо: «Раз ты не любишь зло, зачем ты изобрел его?» Думаю, де Виньи был прав: «J’aime la majesté des souffrances humaines»[50]. И все же если бы богом была я, то бы не радовалась человеческим страданиям, какими бы величественными они ни были. Совсем наоборот. Скорее всего я вообще не стала бы наживать себе лишние хлопоты и создавать человеческую расу.
— Занавес упадет только в последний день, — лаконично сказал Калки. — Тем временем я тоже развиваюсь. Хотя моя сущность вечна и неизменна, я не завершусь как Калки, пока не настанет день, когда я воссяду на белом коне и истреблю человечество.
— Чтобы начать все сначала?
— Как я пожелаю.
Надо сказать, что ничто так не подавляет физическое желание, как беседа о конце света. Но тут я почувствовала… что? Я обязана быть абсолютно точной. Эта часть повествования — критическая. По-латыни круциальная. Круциальная — производное от «крукс». То есть крест. Я думала, что он либо сумасшедший, либо гениальный актер, либо то и другое вместе. Но от деловитости, с которой он говорил о конце — о Конце Света! — у меня побежали по спине мурашки. В тот момент я ощутила, что моя жизнь тоже приближается к концу. Главным и нерушимым законом нашего существования является второй закон термодинамики: все катится под откос. Но я не могла думать о том, что кто-то уже выключил двигатель.
В аэропорту мы поднялись на борт «Гаруды».
— Мне всегда хотелось быть хорошим летчиком. — Калки опустился в кресло второго пилота и пристегнул ремни. Я продемонстрировала ему приборы. Он все схватывал на лету. Повторять дважды не требовалось.
Наверху я позволила ему взять управление. У него была хорошая координация. Он сказал, что ему очень понравилась книга «За гранью материнства», особенно места, посвященные описанию полетов.
— Вот почему я захотел познакомиться с тобой. — Он был прост, прям и обаятелен. Бог?
Мы говорили об авиации. Я рассказала ему о проблемах, с которыми пришлось столкнуться женщинам-летчицам. Во время Второй мировой войны Жаклин Кокран и Нэнси Лав (я однажды встречалась с ней; она была красавица) научили многих женщин испытывать и перегонять самолеты для американской армии. Они создали организацию «Женщины-летчицы, обслуживающие Вооруженные силы» (ЖЛОВС), в которую входило больше тысячи человек. Естественно, мужчины пришли в ярость. В сорок четвертом году конгресс распустил ЖЛОВС. Тридцать лет спустя (в частности, благодаря и моим усилиям) женщины-летчики завоевали право служить как в армии, так и на коммерческих авиалиниях. Временем нашего триумфа стал сентябрь семьдесят шестого года, когда десять женщин стали участниками программы подготовки военных летчиков на военно-воздушной базе Уильямс близ Финикса. После этого меня избрали почетным членом ордена Фифинеллы, основанного оставшимися в живых членами ЖЛОВС. Я любила встречаться с этими женщинами. Некоторые из них знали Амелию. Мы были сестрами… Калки слушал меня с интересом и сочувствием.
Я дала Калки подняться на высоту двенадцать тысяч метров и взять курс на гору Эверест, дымившуюся, как сухой лед на солнце. Кажется, я уже использовала это сравнение. Г. В. Вейс не повторил бы его. А я повторю.
— Кто, — спросила я, — вчера подложил бомбу в «Гаруду»?
Похоже, Калки нет до этого дела.
— Индийская разведка. Американская разведка. АСЕАН. Кто знает? Какая разница?
— Ты знаешь доктора Ашока?
Калки кивнул.
— Как тебе нравится его парик?
— Выглядит неубедительно.
Калки засмеялся.
— Они все гоняются за мной. ЦРУ, Бюро по борьбе с наркотиками…
— Почему?
— А почему бы и нет? Я — их судьба, а только люди пытаются избежать судьбы, которая грозит им смертью.
— Доктор Ашок думает, что ты участвуешь в торговле наркотиками.
— Возможно, он прав, — невозмутимо ответил Калки.
— Странное занятие для бога.
— Для меня не существует правил, за исключением тех, которые я устанавливаю сам. — Впервые в голосе Калки прозвучал холодок. Это был именно холодок. Г. В. Вейс воспользовался бы этим словом в другом смысле. Я же имею в виду что-то нечеловеческое и даже бесчеловечное. Внутри Калки была некая зона, находившаяся в другом измерении и заставлявшая его реагировать не так, как все остальные. Я замечала то же качество у животных. Нейтральность. Отдаленность. Непохожесть.
— Что написать о тебе для «Сан»?
— Что я — солнце… звезды, луна. — Калки очаровательно улыбнулся. — Пиши все, что тебе нравится.
— Ты — конец…
— …и начало. И середина. Ты привлекательная женщина, Тедди.
— Я уже написала, что вы блюдете воздержание. — Внезапно я покрылась гусиной кожей.
— Из правил бывают исключения. Бог еще может войти в тебя. Ты можешь быть избрана.
— Это предложение? — Я отчаянно желала его.
Калки желал меня. Но ответ был загадочным.
— Выйдя «за грань материнства», ты пришла ко мне.
